Чтение онлайн

Ходило множество слухов о Галеаццо Сансеверино, который, несмотря ни на что, оставался со своим господином. Некоторые говорили, что он был приговорен к смерти. Согласно Санудо, все отзывались о нем хуже, чем о проститутке.

Людовико был весьма разочарован тем, что вместо грезившейся ему армии в Германии его встречал лишь небольшой эскорт. Однако он вскоре вновь приободрился, вполне удовлетворенный благосклонностью к нему и щедрыми обещаниями императора, к которым он, казалось, по-прежнему относился с совершенным доверием. Он остановился в Тироле, неподалеку от Бользано и Мерано. Вместе с ним здесь находились около трехсот пятидесяти человек, включая двух его сыновей, с их учителями и гувернанткой Камиллой Сфорца, вдовой Констанцо, правителя Пезаро, которая вскоре стала настойчиво требовать позволения вернуться в Италию. В ту зиму даже столь большую компанию ожидал радушный прием в этих тирольских городах. Измена Бернардино да Корте стала ужасным ударом для Людовико. По свидетельству современников, услышав эту новость, он воскликнул, что не было такого предателя со времен Иуды Искариота, и в тот день он не вымолвил больше ни слова. Кроме того, Моро доставлял беспокойство местный климат. Он страдал от подагры и сильного кашля с отхаркиванием крови. Амброджио да Розате не видел в расположении звезд ничего для него утешительного. Людовико скучал по своим обожаемым детям, которых поселили отдельно от него, ибо его семью сочли слишком большой, чтобы жить вместе. Еще больше он скучал по обществу Лукреции Кривели; и, после той роскоши, которой он привык окружать себя в Милане, его теперешнее существование при таком климате казалось ему утомительным. Он был не из тех, кого закаляют беды. Число его спутников стало быстро уменьшаться, как только им стало ясно, что не стоит надеяться на скорое возвращение, и когда они узнали, что французы не станут препятствовать их приезду домой. Для многих из них было неприятно открытое недоверие, проявляемое Людовико по отношению к итальянцам, и его расположение к германцам; не ожидали они и столь холодной зимы. Кроме того, между ними возникали ссоры из-за зависти друг к другу, чему в особенности способствовала благосклонность Людовико к Сансеверино, невзирая даже на проявленную тем некомпетентность, если не сказать, трусость.

Что же касается тирольцев, то всех их интересовали только деньги Людовико; они вполне открыто говорили о том, что Максимилиану следовало бы покончить с Людовико и захватить его казну. Даже при дворе императора высказывались сомнения по поводу законности его прав на герцогство. Бьянка Мария утверждала, что его сокровища на самом деле являются ее собственностью, поскольку прежде они принадлежали ее отцу и брату, тогда как ее брат Эрмес полагал, что после освобождения миланское герцогство должно быть возвращено Людовико. Каковы бы ни были намерения самого императора, он не смог бы направить свою армию в Италию, так как рейхстаг был против этой экспедиции. Тем не менее Максимилиан со всей любезностью относился к изгнанному герцогу, и когда их встреча, наконец, состоялась, Людовико был оказан торжественный прием и в его честь дали роскошные представления. Учитывая сложившиеся обстоятельства, это было вдвойне приятно Людовико.

Пока миланский замок держал оборону, Людовико прилагал все усилия, чтобы собрать армию, но после измены Бернардино да Корте он понял, что ему следует выжидать. В целом все складывалось к лучшему: правление французов спустя некоторое время обычно вызывало недовольство у итальянцев. Даже во время коротких визитов короля его войска допускали бесчинства в отношении местного населения. Асканио по-прежнему был самым надежным и энергичным помощником для своего брата. Кардинал попытался достигнуть примирения с Папой Борджиа, вернув ему его любимый замок Непи. Он даже готов был лично отправиться в Рим, однако французы, хорошо осведомленные о его намерениях, отказывались гарантировать его безопасность. Асканио использовал все свое влияние и дипломатический опыт, чтобы вернуть герцогство своему брату. Именно он стал главным инициатором переговоров с императором, состоявшихся в январе 1500 года. Но богатая казна Людовико постепенно истощалась, и прежде всего благодаря гостеприимному Максимилиану, который постоянно требовал новых займов, ссылаясь на старые долги и непредвиденные расходы.

Настроения в Милане быстро изменялись в пользу изгнанного герцога. Тривульцио не слишком тактично демонстрировал свои симпатии к гвельфам, что вызывало большое недовольство. Лидерами движения за реставрацию власти Моро были главным образом церковные иерархи, поддерживавшие с ним регулярную переписку. Они активно подготавливали его возвращение, постоянно усиливая свою агитацию, распространяя оружие и прокламации (для их изготовления впервые был использован печатный пресс) и назначая вожаков, которые должны были возглавить толпу в различных районах города. Поэтому Людовико решительно занялся сбором войск. В письме к Джованни Сфорца в Пезаро он призывал того держать оборону против Цезаря Борджиа, который стал теперь герцогом Валентино. Моро планировал набрать армию численностью в 15 тысяч человек, из которых 12 тысяч должны были составлять швейцарцы. Несмотря на то что большинство обещаний императора оказались несбыточными, швейцарцы охотно поддержали герцога, и вскоре Галеаццо Висконти успешно набрал наемников в кантонах. В конце января Людовико решил действовать. В этом он проявил истинную мудрость, ибо мощное движение в его поддержку по всему герцогству значило куда больше, чем несколько тысяч воинов. Время решало все. Он выступил с войском численностью не менее 20 тысяч человек, среди которых были представители различных народов. Наиболее значительный контингент составляли бургундцы и швейцарцы.

Известие о его наступлении, слухи о котором распространились задолго до того, как оно началось на самом деле, почти повсеместно вызвало неподдельное ликование. Французские командиры испытывали такую зависть к положению Тривульцио, что даже они были рады любой возможности расшатать его власть и ослабить его влияние на Людовика XII. Тривульцио осознал всю серьезность положения, когда из Беллинцоны был изгнан его гарнизон, и герцогские войска продолжили наступление, почти не встречая сопротивления. Он отозвал графа де Линьи, одного из злейших своих врагов, из Комо, жители которого вскоре приветствовали Галеаццо Сансеверино и Асканио, командовавших передовыми отрядами Моро. Ив д'Алегре, посланный в Романью на помощь Цезарю Борджиа, также был отозван и, беспрепятственно проследовав через все герцогство, присоединился к своим соотечественникам. Отход этих войск вынудил Цезаря отложить на время планировавшуюся осаду Пезаро. Таким образом, после пленения Катарины Сфорца и захвата ее городов Имола и Форли он должен был поспешно завершить свою первую кампанию в Романье.

Невзирая на волну антифранцузских настроений в Милане, Тривульцио делал все возможное для обороны города. Перемена в настроениях его земляков привела его в ярость, и он не только перевел на осадное положение замок, но и разместил гарнизоны в Корте Веккья и даже в соборе Св. Амвросия. Но это только усиливало ненависть к французам. Миланцы считали Тривульцио предателем, каковым в действительности он всегда и был по отношению к герцогу. Людовико выставил на публичное обозрение его портрет, на котором, в соответствии с обычаями того времени, он как изменник был изображен повешенным за одну ногу. Тогда Тривульцио лично произнес речь перед горожанами, но было уже слишком поздно. Они передразнивали его и кричали, что хотят увидеть, как в нем произойдет очередная перемена. Когда он заявил, что готов умереть за свой город, ему предложили в подтверждение своих слов распустить войска. Наконец, совершенно потеряв самообладание, он решил вызвать солдат, чтобы безжалостно навести порядок в городе, но обстановка на улицах уже не давала такой возможности. Д'Отен, славившийся своим умением красочно рассказывать о событиях, сообщает о том, что в городе находилось более 200 тысяч вооруженных людей (несомненно, абсурдное преувеличение), так что им даже негде было разместиться. «Удивительно было видеть столь бурное воодушевление среди горожан, подобного которому не случалось со времен Мария и Суллы в Риме». Столкновений удалось избежать; французы укрылись в замке, третьего февраля Тривульцио вынужден был покинуть Милан.

Во время этого отступления народ разбирал мосты и сооружал всевозможные препятствия на пути французов, и в то же время с тыла их атаковали отряды алебардщиков под командованием Галеаццо Сансеверино. Д'Отен весьма красочно описывает бесчинства своих соотечественников. В одной из подожженных ими деревень женщины и дети, не желая попасть в руки французам, оставались в горящих домах, и солдатам пришлось силой выводить их из огня, чтобы доставить в безопасное место. Сам Линьи подавал им пример. Отряды французов отошли в Новару и там дожидались прибытия подкрепления, которое Людовик обещал направить к ним как можно быстрее.

Асканио вернулся в Милан второго февраля вместе с юным Эрмесом Сфорца, Галеаццо Сансеверино и шестью тысячами швейцарцев. Он остановился в епископском дворце, поскольку Корте Веккья был разграблен Тривульцио. В городе звонили колокола, всеобщее воодушевление не знало границ. Асканио во всех подробностях продумал сцену возвращения своего брата. Переезд того из Комо оказался одним долгим триумфом: все население окрестных деревень приветствовало его криками: «Герцог, герцог! Моро, Моро!» Для въезда в город Людовико надел темно-красную мантию, шапочку из черного бархата, на его шее красовался эмалированный браслет с бриллиантом, еще больших размеров изумрудом и огромной жемчужиной. По воспоминаниям Тротти, Людовико в своем торжественном облачении на аудиенции дипломатических представительств казался ангелом, спустившимся из рая. Еще более яркое впечатление это событие произвело на д'Отена, который свидетельствует, что, видя прием, оказываемый герцогу в Милане, можно было подумать, будто сам всемогущий Бог посетил этот город. Драгоценности на одежде герцога стоили 50 тысяч дукатов. Нам трудно представить себе, насколько важна была подобная демонстрация богатства в Италии эпохи Ренессанса, когда из уст в уста передавались слухи о цене костюмов. Вернувшийся к власти герцог светился от счастья и выглядел значительно помолодевшим. Снисходительный и непринужденный, величественный и благородный, в те дни он казался совершенным воплощением государя. С герцогским жезлом он вновь шествовал по улицам своего города, где повсюду видны были результаты его правления, сопровождаемый былым кличем «Моро! Моро!», который заглушал звуки труб и звон колоколов. «Если бы стены, деревья и сама земля обладали бы голосами, то и они, я уверен, вскричали бы: Моро», — писал мантуанский посланник.

Это был, вероятно, день наивысшего триумфа в жизни Людовико. В прежний период его правления всегда существовала скрытая оппозиция его власти. Более всего его порадовало изображение льва св. Марка (символ Венеции), голову которого клевал орел, спину бил кнутом св. Амвросий, а клыки вырывал турок. Эта картина прекрасно отражала общественное мнение. Недовольство миланцев французами в немалой степени было вызвано тем, что они позволили Венеции оккупировать области Гьярададды и Кремоны и принять участие в разграблении герцогства. По свидетельству очевидцев, толпа в 60 тысяч человек сопровождала Людовико до собора. Он вошел в него вместе с кардиналами Асканио и Сансеверино, который также приложил немало усилий для возвращения герцога. Асканио, хоть он и был одет как мирянин, благословил преклонившего колени брата и всю собравшуюся здесь толпу.

Нехватка денег вновь стала проблемой для Людовико. Его казна быстро опустела в Германии, и теперь он оказался крайне стеснен в средствах. Многие знатные горожане и большинство городских корпораций внесли щедрые пожертвования, заявив, что если не будет помощи извне, то Милан, полагаясь только на свои силы, приобретет еще большую славу. Эти средства позволяли рассчитывать на доход в 40 тысяч в месяц, но они составляли лишь половину необходимой суммы. Люди герцога, едва ли не со шляпой в руках, обходили все дома, но горожане отвечали им, что у них уже ничего нет. «Они соберут 25 тысяч дукатов, не больше». Значительный вклад внес Асканио, пожертвовав своим столовым серебром, тогда как герцог заложил свои драгоценности. Приходские священники начали сбор средств, на переплавку пошла даже церковная утварь. Но эти крайние меры у многих вызвали недовольство, особенно когда распространились совершенно безосновательные слухи о том, что герцог скрывает собственные средства, которые якобы не были истрачены в Германии.

Французы держали оборону в замке, к немалому удивлению миланцев, в памяти которых еще были свежи воспоминания о Бернардино да Корте. Из замка осажденные могли видеть картину на Пьяццо да Корте, на которой он, как предатель, был изображен повешенным за ногу. Осада велась довольно энергично, но численное превосходство нападающих не давало им того превосходства, которое они имели бы в открытом сражении. Воспользовавшись информацией, полученной от человека, которому было позволено проносить в замок провизию, осаждающие смогли затопить продовольственные подвалы или даже прекратить поступление воды с мельницы; но замок не сдавался. Власть над городом и руководство осадой было возложено на Асканио.