Чтение онлайн

В Италии греческие полисы не выступали общим фронтом против италийских племен. Собственные раздоры препятствовали их объединению. После разрушения Сибариса в 510 г. около тридцати лет в области между Кавлонией и Матапонтием доминировал Кротон. Регий искал помощи у Тарента, а Локры – у Сиракуз, в то время как ахейские колонии, союзные друг другу, но ослабленные потерей Сибариса, сохраняли сомнительную независимость. Кумы, которым угрожала морская мощь этрусков, обратились за помощью не к соседям, а к Гиерону Сиракузскому. Эти полисы управлялись аристократами, усилившимися благодаря влиянию Пифагора и его последователей. Когда Поликрат стал тираном Самоса, Пифагор около 530 г. бежал в Кротон и совмещал там свои философско-религиозные проповеди с политической деятельностью; он и его ученики играли важную роль в кампании, закончившейся разрушением Сибариса. Его сторонниками были аристократы, организованные в братства или клубы (hetaireiai). В период возвышения Кротона они находили приверженцев во многих италийских государствах. Первое прочное демократическое правление было установлено около 473 г. в Таренте, после того как япигианцы и их соседи объединились против Тарента и его союзника Регия и одержали крупную победу, благодаря которой был практически полностью уничтожен аристократический класс Тарента. Народ Тарента после успешной обороны города захватил в нем власть.

Хотя греческие полисы не расширяли своих владений, влияние греческих обычаев благодаря торговле проникало глубоко внутрь страны, особенно в Кампании. Этрурия начала выпускать монету по стандарту, аналогичному тому, что был принят в Кумах и Сиракузах, а этрусские города на адриатическом побережье приняли стандарт, соответствующий керкирскому. Победы греческого оружия над этрусками способствовали росту Рима в Лации. Здесь около 493 г. между Римом и Латинской лигой возникли союзные отношения – foedus Cassianum, которых не было среди греческих полисов в Италии.

В 546–466 гг. мир греческих государств достиг зрелости в отношении политической власти, процветания и культуры. Ранее отдельные государства успешно боролись с неорганизованными врагами. Теперь же коалиции государств, возглавляемые Спартой, Гелоном, Гиероном и Афинами, противостояли сильным Персидской, Карфагенской и Этрусской державам и дали блестящий отпор внешнему давлению. Эти коалиции не только преодолели врожденную слабость полиса и его незначительные масштабы, но и способствовали стабильности на Пелопоннесе и Сицилии, а позже и в Эгейском бассейне. Благодаря счастливой случайности последняя часть этого периода отмечена равновесием сил в греческом мире. Все коалиции – Афины и ионийцы, Спарта и пелопоннесцы, Коринф и его колонии, Сиракузы и Акрагант – были равны друг другу, а силы вождя каждой коалиции почти равнялись силам его союзников. Такие условия благоприятствовали резкому росту процветания. За исключением южного Пелопоннеса и северо-запада материковой Греции, повсюду установилась денежная экономика; она ускорила темп торговли и способствовала накоплению капитала. Рост Сиракуз, Керкиры, Афин и Хиоса и их возможность строить крупные флоты свидетельствуют об общем увеличении ресурсов греческих государств. Приморские полисы в своем развитии далеко обогнали сельскохозяйственные государства. Афинские, коринфские и эгинские монеты выпускались в крупных деноминациях и получили широкое распространение, в то время как пелопоннесские государства выпускали лишь мелкую монету для местной торговли. Сила и процветание порождали уверенность. Победы этой эпохи справедливо интерпретировались как победы не только греческого оружия, но и греческой культуры. Сотни суверенных государств, составлявшие греческий мир, с большим вниманием стали относиться к своему общему наследию и прониклись большей верой в свои политические институты.

На этой волне процветания аристократия по-прежнему сохраняла свое верховенство, но ее положение стало шатким. Аристократы также ответили на вызов эпохи. Во многих государствах они находились у власти, а в других стояли у руля политики и религии. Почти в каждом государстве их идеалы определяли стандарты общественной и религиозной жизни. Они более свободно, чем их наследники, покидали пределы своего полиса, так как повсюду находили общие аристократические традиции, на которые равно ссылались и предписания Пифагора, и призывы Пиндара. В политике они, разумеется, были местными националистами, но учитывали требования общегреческого дела. Например, Клеомен, Гелон и Кимон своим панэллинизмом далеко превосходили политиков последующих эпох. Они поклонялись богам не только родного полиса, но и богам всего греческого народа, в честь которых проводились великие праздники в Олимпии, Дельфах, Коринфе и Немее. Аристократы собирались туда со всех концов греческого мира для участия в празднествах и спортивных состязаниях. В центре исповедовавшегося ими культа стоял Зевс Олимпийский, царь богов и хранитель свободы.

Идеалы аристократии выражал величайший гений хоровой лирической поэзии Пиндар, чьи произведения, дошедшие до нас, датируются 498–446 гг. Для него и для многих его современников мифологическое прошлое было реальностью. Боги и герои не были фантазией поэтического воображения, они действовали в мире живых людей. Богов и людей породила единая мать – Земля; боги выделялись своей силой, но люди не уступали богам в разуме и дарованиях. Герои прошлых времен участвовали в делах людских. Тесей сражался в Марафонской битве; Филак и Автоной защищали Дельфы от персов; образы Эакидов и Тиндаридов, под которыми шли в бой войска Эгины и Спарты, являлись видимыми символами их невидимого присутствия. Герои из аристократических домов вдохновляли своих потомков на великие подвиги. Родство человека с богами подтверждалось в каждом поколении – и не в последнюю очередь в поколение Персидской войны – благодаря благороднейшим деяниям. Таланты отдельной личности – физическое совершество, поэтическое чувство или ораторский дар – даны богами и наследуются от предков, их необходимо использовать в стремлении к совершенству (arete). Но боги карают высокомерие. Человек должен познать себя и свои пределы, и путь на сверкающие небеса для него закрыт. Его амбиции должны сдерживаться добродетелью самоограничения (sophrosyne), под которым понимались не пассивность и осторожность, а уравновешенность и дальновидность. Его величайшие подвиги должны осуществляться ради той группы, к которой он принадлежиит. Победа на играх или в войне должна быть победой ради семьи или государства. И если свершения человека во имя своей группы сравняются со свершениями его предков, то после смерти он удостоится почестей как герой. На таком основании героические почести оказывались Мильтиаду в Херсонесе, Гелону в Сиракузах, Гиерону в Этне и грекам, погибшим при Платее.

Эти идеалы обладали наибольшей силой в дорийских государствах. Сам Пиндар был дорийцем из Фив, и большинство его од-эпиникиев написаны в честь дорийцев – победителей игр. Его предшественница Коринна, поэтесса из Танагры, с не меньшим почтением обращалась к местным беотийским мифам. Ионийцы с островов и из восточной Греции отличались большей утонченностью мысли и более индивидуалистическим мировоззрением. Они продолжали традиции интимной поэзии. Легенды прошлого они ценили не за их религиозное содержание, а за присущую им красоту. Например, Симонид Кеосский с нежностью и изяществом изображал Данаю и ее ребенка, а погибшим при Фермопилах воздал почести с восхитительной непосредственностью. Если у Симонида и была какая-то философия, то она заключалась в том, что обстоятельства быстро меняются и управляют человеческой личностью, так что бедствия могут плодить негодяев. Он и его соотечественник Бакхилид сочиняли оды-эпиникии, обладавшие чарующей живостью повествования, но лишенные нравственной и религиозной убежденности Пиндара. Анакреонт из Теоса был откровенным индивидуалистом:

Он смеялся над жизнью, старостью и смертью с задором законченного агностицизма. К интимной поэзии обратился и Ивик из Регия, который сперва сочинял хоровую лирику, а затем перебрался на Восток, ко двору самосского тирана Поликрата. Его любовные стихотворения отличаются живостью и красотой. Он заложил жанр придворной поэзии, сочинив оду, в которой сравнивает живого Поликрата с героями Троянской войны.

Самым смелым мыслителем среди ионийских поэтов был Ксенофан, который около 545 г. бежал из Колофона, странствовал по всему греческому миру и умер на Западе, в Элее. В своих энергичных элегиях он нападал на общепринятые представления своего времени: победы на Олимпийских играх не являются услугами государству, и олимпийские победители не заслуживают публичных почестей; легенды о прошлом – людские выдумки; боги созданы человеком по его образу и подобию, а Гомер и Гесиод заставляли их совершать поступки, у людей считающиеся позорными, – воровство, прелюбодеяния, обманы; если бы коровы умели рисовать, то они изображали бы богов в образе коров. Отвергая традиционные верования, Ксенофан учил, что Бог един, он постоянен, неподвижен, бестелесен, в отличие от человека с телом и разумом, и что Бог видит, слышит и понимает всем своим существом и может воздействовать на любой материальный предмет одной лишь силой мысли. В противоположность Богу все материальное создано из земли и воды – например, облака, ветры и реки порождены гигантским морем, – и человек как материальное существо может иметь лишь суждения, но не точные знания о предметах божественной природы. На современников Ксенофана большее впечатление производили его критические высказывания, а не его учение, отрицавшее всякие личные контакты между Богом и человеком.

Итак, дорийцы и ионийцы существенно различались мировоззрением. Религиозный консерватизм не терпел свободной мысли, а корпоративная ответственность противоречила требованиям индивидуализма. Афины занимали промежуточную позицию. В прошлом они дали миру лишь одного великого поэта – Солона, который защищал и права личности, и требования государства. В 534 г. была создана первая аттическая трагедия, и вскоре Афины стали центром греческой поэзии. Краеугольным камнем аттической драмы была религия. Пьесы ставились на государственном празднике в честь бога Диониса, и их темы были тесно связаны с религиозной жизнью человека и государства. Сперва важнейшую роль в них играл хор. Он выступал от имени корпоративной религии и изъяснялся главным образом хоровой лирикой, развившейся под дорийским влиянием. С упадком корпоративной религии и выходом проблем личности на первый план главная роль от хора перешла к актерам, и усилилось ионийское влияние. Эволюция аттической трагедии позволяет нам получить представление о скрытой истории афинской повседневной жизни и мысли. Афинский народ выносил суждение о трагедиях, сочиненных их согражданами, и присуждал награды. Таким образом, дошедшие до нас трагедии представляют нам гений величайших афинских поэтов и вкусы простых афинян.

Жизнь Эсхила (ок. 525–456 гг.) пришлась на поколение Персидских войн; сам он сражался под Марафоном и Саламином. Этот опыт сильно повлиял на его религиозные представления. В «Персах», поставленных в 472 г., он приписывает поражение персов не превосходству греческого оружия, а божественному провидению. Ксеркс был виновен в двух грехах. Во-первых, его попытка покорить Грецию противоречила принципу соответствия сил (moira), распределенных между народами. Во-вторых, его собственная надменность вызвала гнев Зевса, бога правосудия. Первый грех принес страдания всем народам, и персам, и грекам, а второй грех навлек катастрофу на головы тех, кем правил Ксеркс, – на персов и покоренные ими страны. Так Эсхил в современных ему событиях усматривал два принципа, в соответствии с которыми сверхъестественные силы управляют земной историей: принцип порядка, проистекающий из разумного распределения сил, и принцип правосудия, осуществляемого Зевсом. Когда эти принципы нарушаются, страдают все члены соответствующей группы. Те же идеи выдвигались и в других сохранившихся трагедиях, основанных на национальных мифах из жизни людей и богов.

В двух великих трилогиях – циклах из трех трагедий, касающихся истории нескольких поколений, – Эсхил рассматривает принцип порядка в приложении к семейной группе, а так как каждая семья правит государством, то и в приложении к самому государству. Эдип убил своего отца и женился на матери, и это нарушение порядка привело к катастрофе в семействе Лабдакидов и к осквернению государства. Атрей убил сыновей своего брата Фиеста, что привело к аналогичному исходу в семействе Атридов. Страдания, вызванные этими преступлениями, постигли и правых, и виновных – и Этеокла, и Ореста, и Полиника, и Агамемнона, а также жителей их государств. Менее очевиден смысл третьей трилогии, от которой сохранилась единственная трагедия – «Просительницы». Когда пятьдесят девушек отказываются от замужества, а пятьдесят женихов угрожают им насилием, хор служанок размышляет о предначертанной женской судьбе – замужестве и материнстве. Здесь мы также видим принцип порядка, нарушение которого причиняет страдания правым и неправым. В этих трилогиях принцип порядка и принцип справедливости различаются характером, и иногда они противоречат друг другу. Поэтому Эсхил выводит на сцену сверхъестественные силы. Он пытается выявить источник этого различия и в конечном счете примирить оба принципа, которым подчиняется человечество.