Чтение онлайн

С не меньшей искренностью он обвиняет людей в продажности, сутяжничестве и неблагодарности. В «Облаках» (423) он разоблачает жульничества, практикуемые софистами, выбирая в качестве своей мишени величайшего, хотя и наименее характерного из софистов – Сократа Афинского. Он безжалостно высмеивает Еврипида за его царевичей в лохмотьях, за пустые прологи, распущенных героинь, софизмы-каламбуры и слишком звонкие стихи, но шутливо воздает трагику должное, пародируя его драмы. От него много достается афинским женщинам, но в «Лисистрате» он завербовал их на свою сторону в крестовом походе за мир – мир для Афин, их союзников и всей Греции. Когда война началась снова, он написал «Птиц» (414), в которых главные персонажи в стремлении к миру основывают город птиц, «Воздушный замок», однако в «Лисистрате» (411) Аристофан прямо призывает Афины к миру, пока еще не поздно.

Выявить серьезный смысл, скрывающийся за юмором комического поэта, всегда затруднительно, но в случае Аристофана задача упрощается, потому что этот автор играет традиционную роль поэта в старой комедии – дать народу хороший совет. «Ради вас и ради островов, – восклицает он, – я никогда не прекращал свою борьбу» против Клеона. Той же меркой он судит в «Лягушках» Эсхила и Еврипида как трагиков, чья роль – «учить людей, но учить их добру, а не постыдным вещам». Как художник Аристофан, вероятно, предпочитал Еврипида, но как гражданин ставил на первое место Эсхила, поскольку темы его трагедий были более возвышенными, а советы, которые он давал государству, наилучшими. Таким же было и его отношение к Сократу. Возможно, что Аристофан и Сократ были близкими друзьями, но как поэт Аристофан судил философа по его ценности для государства. Сократ из «Облаков» представляет собой точный портрет реального Сократа, а высмеивание его приемов как учителя не имело своей целью отвлечь внимание от истинных последствий его поучений, которые, по мнению Аристофана, состояли в том, что юные афиняне, включая и юных аристократов, теряли веру в богов города и Греции, а благодаря искусству диалектики обучались жонглировать черным и белым, истинным и ложным. В 405 г., когда Афины боролись за свое существование, Аристократ отдал пальму первенства Эсхилу, прибавив: «Не следует сидеть рядом с Сократом и болтать, принеся в жертву прекраснейшие образцы трагедии и забыв об искусстве муз». Аристократ, искренний доброжелатель Афин, осуждал Еврипида и Сократа не как личностей, а как проповедников индивидуализма, разрушающего единство полиса. К 405 г. Еврипид покинул Афины и умер в Македонии, а Алкивиад и другие ученики Сократа были в изгнании. В 399 г. нападки Аристофана на Сократа были верно поняты, но Аристофан осудил бы суровость, с какой обрушились на Сократа гонители.

Те Афины, которые любил Аристофан, были Афинами военного времени со всеми их добродетелями и изъянами, своей непосредственностью и своим духом. Но порой он мечтал о более прекрасных Афинах, увенчанных фиалками за победу над Персией и властвующих над добровольно склонившейся перед ними Грецией; однако он был практичным человеком, выполняющим практическую миссию в современных ему Афинах. Он призывал афинян придерживаться правильных принципов (to dikaion) в своей политике по отношению к союзникам и всем грекам, по отношению к старым и слабым и по отношению к своим согражданам. Аристофан в комедиях учил тому же, чему Софокл в трагедиях: приверженности неписаным законам, о которых говорил Перикл в своей надгробной речи. В отношении практической политики Аристофан не был пацифистом-теоретиком, однако проповедовал мир в интересах Афин и Греции; он не хотел разрушения империи, но настаивал на либеральном отношении к союзникам; он не был врагом демократии, но требовал, чтобы демократия освободилась от воинственности, несправедливости и жестокости. Когда война близилась к завершению, Аристофан, как и Софокл, не терял веру в Афины и выразил свою любовь к ним в лучшей из своих комедий – «Лягушках», поставленных в 405 г. Он и после этого продолжал сочинять пьесы, но его вера в Афины существенно потускнела.

Софокл представил полис в трагедии, Аристофан – в комедии, а Фукидид Афинский (ок. 460 – ок. 400 гг.) – в истории. Полис находился в центре его жизни, и полис во время войны стал объектом его исследования. Как человек Фукидид любил Афины и служил им, пока его не изгнали в 424 г. за то, что он как полководец не уберег Амфиполь от Брасида. Как историк Фукидид выразил свою любовь к Афинам в надгробной речи, но историю он писал с образцовой бесстрастностью. Искусство и наука сочетались в нем более удачно, чем в любом другом исследователе современной истории. Мир малых государств, представленный им с уникальной проницательностью, вышел – возможно, навсегда – за рамки человеческого опыта. Но рассуждения Фукидида о человеке в политике и на войне столь же верны сегодня, как и в его время.

Как художник Фукидид достиг в своем стиле возвышенности и точности, к которым стремился Горгий. Он использовал ряд фигур Горгия, таких, как аллитерации в рифме и ритме параллельных предложений и конструкции взаимно уравновешивающих друг друга антитез, но пользовался ими для того, чтобы более ярко и сильно выделить смысл. В повествовании он был пионером периодического стиля, когда каждое предложение за один раз охватывает все моменты, относящиеся к ситуации, и устанавливает между ними логические связи. В то же время Фукидид стремительно мчит читателя по тексту, не упуская ни одного значительного момента, и пользуется энергичными глагольными временами, чтобы представить действие в наиболее ярком свете. При размышлениях и при анализе для него характерны жесткость и строгость в стиле и фразе, возникающие вследствие его стремления к четкости и усилению смысла: «Так раздробленность греческого мира привела к появлению всевозможных пороков, насмешки погубили ту прямоту, которая является основой благородства, а раздоры между людьми в политике в большой степени произошли вследствие недоверия».

То же самое присуще и речам Фукидида, особенно когда он старается достичь самых глубинных смыслов. «Возмездие не может свершиться в соответствии с правом именно потому, что в основе его лежит беззаконие, но и право не может стать гарантией лишь потому, что оно уверено в себе, однако не поддающийся определению фактор, как правило, оказывается самым решающим, и в то же время, пусть это и самый коварный фактор, он оказывается самым благотворным, потому что, опасаясь его в одинаковой степени, мы действуем друг против друга с предусмотрительностью». Утонченность его стиля и порядка слов невозможно оценить в переводе. Достаточно отметить, что Фукидид обращал внимание не только на хиатус [56] между отдельными словами, но и на сочетание «плавных» и «жестких» согласных в конце и начале соседних слов. Каждое слово, подобно каждому блоку в Парфеноне, у него искусно подобрано и подогнано ради достижения четкого смысла и звучания.

Кроме таких формальных достоинств стиля Фукидида, как «жесткость, строгость, сжатость, суровость и торжественность», критик Дионисий Галикарнасский подчеркивал «его поразительную напряженность, и прежде всего его умение воздействовать на чувства». Фукидид как художник не только мастерски описывает бравое отплытие сиракузской экспедиции, но и заставляет читателя прочувствовать все страдания выживших, бросившихся к реке Ассинар, или умирающих под конец в сиракузских карьерах. Дионисий описывает мощь Фукидида теми же словами, какими Аристотель определял качества аттической трагедии, прежде всего софокловской. Сходство между двумя этими авторами поразительно, и оно проявляется не в одинаковой литературной технике, а в одинаковом художественном мировоззрении. Софокл судит жестокость Креонта к Антигоне не менее, чем Фукидид судит жестокость демократов Керкиры к своим согражданам. Оба заставляют нас пережить эти события и осудить их. От Фукидида не ускользает весь драматизм внезапных изменений ситуации – поворотов судьбы, как их позже назовет Аристотель, – и он доносит до нас весь этот драматизм, идет ли речь об амбракийской катастрофе, высадке афинян в Пилосе или их поражении в Большой гавани.

Наука точно фиксирует факты, отбирает те, которые необходимы для конкретного исследования, определяет их взаимосвязи и по возможности причины. Фукидид применяет этот научный метод к истории. «Я полагал уместным, – пишет он, – записывать события войны, пользуясь не случайными сведениями и не собственными впечатлениями, но в соответствии с исследованиями, как можно более точными в каждом отдельном случае, не только в отношении тех событий, о которых я слышал от других, но и в отношении тех, при которых я присутствовал сам». В то же время он делает поправку на пристрастность – и себя, и других свидетелей. При исследовании истории Греции он отбирает лишь те факты, которые существенны для его исследования. Выбросив из героических преданий все романтические и рыцарские детали, Фукидид из оставшихся исторических фактов делает вывод, что ни одно греческое государство или группа государств вплоть до эпохи тиранов не могли сравняться силой и предприимчивостью с двумя основными противниками в Пелопоннесской войне. Более того, рассматривая возвышение Афин после Персидских войн, он отмечает каждый шаг на пути к могуществу и каждое проявление предприимчивости в политике вплоть до момента, непосредственно предшествующего войне. Таким образом, в обоих случаях он отобрал те факты, которые важны для исследования природы власти и политики в мире греческих полисов.

Фукидид не только фиксирует события войны, но и приводит ряд речей политиков, дипломатов и военачальников, в которых отражаются психологические аспекты власти и политические мотивы. Поскольку воспроизведение подлинных речей было невозможно, Фукидид предупреждает читателей, что приведенные им речи содержат не только общий смысл того, что было сказано в реальности, но и аргументы, которые он сам считает наиболее уместными в каждом случае и для каждого оратора. Таким образом, эти речи содержат два элемента: аргументы ораторов и аргументы, предложенные Фукидидом. Соотношение между ними в разных речах разное, а в некоторых речах один или другой из этих элементов может отсутствовать. В качестве примера можно привести речь керкирян в Афинах в поддержку союза между Керкирой и Афинами и речь коринфян против этого союза. В каждой речи в защиту того или иного курса приводится анализ преимуществ, обещанных Афинам, и обе эти речи позволяют нам более четко рассмотреть проблемы власти и политики, стоявшие в тот момент на повестке дня. Второй пример – призыв спартанцев к миру после того, как спартанское войско было блокировано на Сфактерии. В речи спартанцев содержится анализ тех выгод, которые принесет Афинам благородный мир в тот момент, когда они имеют временное преимущество. Здесь мы тоже видим проблему во всей ее глубине. Вне зависимости от того, исходят ли эти анализы в конечном счете от самого Фукидида или от керкирских, коринфских или спартанских ораторов, они углубляют наше понимание и к тому же благодаря своему драматизму и артистизму очень убедительны. Кого не тронут, и интеллектуально и эмоционально, поставленные в диалоге милосцев проблемы, возникающие перед маленьким и невиновным государством при нападении жестокого и могущественного агрессора?

Кроме того, Фукидид описывает взаимосвязь событий, а иногда приводит свои соображения об их причинах. Дав обзор событиям и политике в период, непосредственно предшествующий войне, Фукидид приводит речи коринфян, афинян и спартанцев, в которых отражается воздействие этих событий на ведущие государства, и реакцию последних на них. Он изображает национальную психологию каждого государства в решающий момент точно так же, как Софокл и Еврипид изображают психологию каждого персонажа. Тем же способом он показывает взаимосвязь между политиком и афинским народом при произнесении надгробной речи, между разными политическими курсами в речах Архидама и Сфенелаида, Клеона и Диодота, Никия и Алкивиада. В своем повествовании он также показывает взаимосвязь мора, нравственности и власти; фракционности, нравственности и распада общества; неудач или успехов за границей с настроениями на родине. Точно так же психолог может анализировать взаимодействие сил, напряжений и стрессов – физических и нравственных – в человеческом теле, но истинная причина конкретной болезни может ускользнуть от него.

Историки называют самые разные причины войн – экономические, географические факторы, вражду идеологий, религий или народов. Фукидид рассматривает все это как сопутствующие обстоятельства (tychai) или такие же случайные переменные (syntychiai), как время, приливы или погода, неподвластные человеку, но обычно имеющие решающее значение. Некоторые историки объясняют войны волей добрых или злых богов, которая гонит людей на битву. Фукидид возлагает ответственность исключительно на людей. «Истинной причиной, по моему мнению, – утверждает он, – была мощь Афин и боязнь Спарты, которые заставили их начать войну». Сложилась ситуация, в которой две нации с определенными психологическими характеристиками так же неизбежно оказывались в конфликте друг с другом, как Креонт и Антигона или Ясон и Медея. Но эта ситуация была делом рук человеческих. Мудрые политики и народы, желая предотвратить конфликт, не позволили бы, чтобы ситуация дошла до критической точки. Люди, по мнению Фукидида, творят историю путем проявления свободной воли по отношению друг к другу. Следовательно, важнейшее значение имеет понимание человеческой природы. Фукидид полагал, что человеческая природа может и должна быть постоянной в некоторых важнейших отношениях: человек инстинктивно стремится подчинять себе слабого, обороняться от агрессора и сохранять то, что было приобретено силой, из соображений престижа, личного интереса и страха. Мудрые политики и народы учитывают проявление этих инстинктов и в себе, и в противниках, и в своей политике. В частности, они осознают природу и последствия войны. Если бы люди пользовались своим разумом (gnome), они бы поняли, что ни сила, ни право еще не обеспечивают победу; что уверенность в божественном вмешательстве не находит подтверждения при беспристрастном изучении истории; что последствия и опасности войн непредсказуемы; что исход войн определяется скорее ошибками противников, чем их силой; и что ожесточение длительных войн порождает страсти, жестокость и разложение.