Чтение онлайн

– Когда это я дружила с Гласными или тройняшками Уильямс?

– Ладно, может, не с ними, но с Джеком-то.

Джек.

У нас с ним были планы на вечер того дня, когда меня похитили: концерт Джиджи Гарви. Джек знал, что она моя любимая певица, и удивил меня, достав билеты в третий ряд. Официально между нами ничего не было, но определенно что-то назревало.

– Кстати, он спросил у меня твой новый номер, – говорит Шелли.

– Он с кем-нибудь встречается?

– С кем-то вроде Сары? Если только в ее мечтах. Эта девица коллекционирует парней, как обувь. Она просто надеется, что он станет ее следующими Джимми Чу, хотя не могу ее в этом винить. В смысле, кто бы не захотел себе лишнюю пару таких.

– Прошу прощения?

– Статус твоего номера?

– Ты о чем? – Она будто говорит на совершенно другом языке.

– Каков сейчас статус твоего номера телефона? Совершенно секретно? Открыт для широкой публики? Доступен только для своих? Другими словами, ты хочешь, чтобы я его выдала?

Хочу ли я?

На кухне гремят пластиковыми тарелками. Я представляю, как, скрючившись, жду у лаза.

Шварк.

Скрип.

Дзинь.

– Потому что люди хотят тебя видеть, – настаивает Шелли. – Им любопытно.

Снова это слово. Оно у меня мурашки вызывает. Я делаю глоток, жалея, что не сижу в такси и не еду по мосту куда-нибудь далеко.

– Думаю, мне тоже очень любопытно, – заявляет подруга. – В смысле, мы можем поговорить о том, что произошло? Как по мне, это было бы полезно.

– Кому?

– Ну, тебе, конечно. Иначе как со всем этим справиться? Да, ты ходишь к терапевту, но все-таки…

– Все-таки? – У меня кружится голова.

– Ты с кем-нибудь общаешься?

– В основном я пишу о своем опыте – тоже в рамках лечения.

– Круто, – тянет Шелли, как будто мы обсуждаем планы на лето. – В смысле, я знаю, как ты любишь писать. Но ты же и поговорить хочешь, да? Например… каким был тот парень…

Я снова хватаю солонку, ненавидя себя за то, что решила прийти сюда.

– Он был таким ужасным, как все говорят? Заставлял тебя… что-то делать? – Конец предложения она произносит очень тихо, прикрывая рот рукой, но это не смягчает удара.

Я зажмуриваюсь. Ветерок от потолочного вентилятора пробегает по моей коже.

Мне.

Нужно.

Уйти.

Шелли касается моего предплечья. Я невольно вздрагиваю и резко открываю глаза. Мои руки – в соли.

– Ничего страшного, – продолжает Шелли. – В смысле, я понимаю, почему ты замкнулась. Мне просто тяжело. Мы ведь раньше говорили обо всем на свете.

Это правда. Так и было. Но то, что она хочет по мановению руки вернуться к тому состоянию, которое было ДТКМП, – еще одна преграда между нами.

– Я пытаюсь понять. – Шелли делает глоток. – Но в то же время я вроде как больше не знаю, что сказать. В смысле – говорить тебе, как у меня дела? Тебе вообще интересно? Ты ничего не спрашиваешь, и я начинаю лепетать, как абсолютная идиотка, что, наверное, тоже до чертиков раздражает.

Иссиня-черная челка будто разрезает лоб Шелли надвое.

Раньше я челки у подруги не замечала; она всегда ходила с одной и той же прической. И когда она сделала двойной пирсинг в ушах? И начала пользоваться блеском для губ?

– Ау? – Она машет рукой перед моим лицом. – Скажи что-нибудь, ладно? Скажи мне, что ты думаешь.

– О чем?

– О том, что я только что сказала, об этих моих чувствах.

Чувствах? Ее?

Джек снова смотрит в нашу сторону, и я вспоминаю выпускной бал в средней школе. Джек вывел меня на палубу и неожиданно поцеловал – и целовал, пока у меня не онемели губы. От него пахло лакрицей, и он признался, что влюблен в меня с пятого класса.

Так что же Джек делает сейчас, обнимаясь с Сарой? Каковы шансы, что он повел на концерт Джиджи Гарви ее?

– Не обращай на них внимания, – говорит Шелли.

Но их взгляды громче слов, их невозможно игнорировать, они тянут чеку из моей гранаты.

– Эй, что случилось? – Шелли указывает на шрамы на моей руке. – Выглядит серьезно.

– Ничего страшного, – отвечаю я, прикрывая отметины рукавом.

– Ты снова замыкаешься.

Она права. Неважно, что мы сидим лицом к лицу. Я отсекаю подругу, заставляю ее чувствовать себя одинокой. Как глупо: где-то в глубине души я хочу сказать ей, например, что, после того как меня похитили, я вела с ней мысленные разговоры, пытаясь обмануть себя, заставить поверить, будто она каким-то образом со мной.

Хочу сказать, но вместо этого изображаю Снежную королеву.

– Просто чтобы ты знала: не сработает, – говорит Шелли.

– Что не сработает?

– Твои попытки саботировать нашу дружбу. – Она отмечает свое заявление звоном ложки. – Валяй, игнорируй мои звонки и сообщения. Не задавай мне ни единого вопроса – ни как прошел день, ни как прошел год. К слову, было хреново. Может, ты слышала: моя лучшая подруга пропала, потому что пошла за подарком мне на день рождения. Потому что я вернулась из кемпинга раньше, чем собиралась; потому что вела себя с родителями как избалованная стерва и умоляла поскорее вернуться домой.

Хорошая подруга заверила бы, что все это – не вина Шелли. Но дружба – дорога в обе стороны, а я сейчас превратилась в тупик.

– Я никуда не уйду, – продолжает Шелли. – Закрывайся от меня сколько хочешь. Я все равно тебя люблю. Ты все равно мне как сестра.

Я не смогла бы ненавидеть себя больше, даже если бы постаралась.

До. Последней. Крошки.

Каждый.

Уцелевший.

Осколок.

Потому что я не заслуживаю ее дружбы. И лишь вопрос времени, когда это поймет Шелли.

Я не иду сразу домой, а захожу в библиотеку тремя кварталами ниже, потому что знаю: у них есть уборная комната на одного человека, а еще знаю, где взять от нее ключ. Пригнув голову, я беру его из корзины на столе. Затем запираюсь в уборной и остаюсь совсем одна в четырех белых стенах, под совершенно белым потолком, стою на серо-белом полу в помещении, где нет окон, чтобы выглянуть наружу. И, что еще лучше, окон, в которые можно было бы заглянуть.

Здесь я дышу – или по крайней мере пытаюсь отдышаться, чтобы ослабить оковы в груди, замедлить учащенное сердцебиение. Но мое существование абсолютно бесконтрольно – как машина, буксующая по льду. Расслабиться – значит разбиться.

Но я не разбиваюсь.

Конец ознакомительного фрагмента.