История Энн Ширли. Книга 2
Шрифт:
— А зачем они ему? — спросила Марилла.
— Он из них сделает ожерелье, как у индейского вождя, — объяснил Дэви, залезая к Энн на колени. — У него уже собралось пятнадцать зубов, и ему все обещали отдать свои, так что никому другому уже на ожерелье не хватит. Ничего не скажешь — Боултеры деловые люди.
— Ты хорошо вел себя у Боултеров? — спросила Марилла.
— Да, только мне надоело хорошо себя вести!
— Тебе еще скорее надоело бы вести себя плохо, — засмеялась Энн.
— Может, оно и так, но зато как бы я повеселился, — упорствовал Дэви. — А потом можно и раскаяться.
— Это не всегда помогает. А что вы сегодня делали с Милти?
— Ну что — ловили рыбу, гоняли кошку, искали птичьи гнезда, кричали, чтобы услышать эхо. Скажи, Энн, а что такое эхо?
— Эхо — это прекрасная нимфа, которая живет в глубине леса и смеется оттуда над всем светом.
— А какая она из себя?
— У нее темные волосы и глаза, а шея и руки у нее белые как алебастр. Но ни один смертный не может увидеть ее красоту. Она бегает быстрее оленя — так что мы только слышим, как она нас передразнивает. Иногда она зовет кого-то ночью, иногда смеется под звездами. Но увидеть ее нельзя. Если ты за ней пойдешь, она от тебя убежит и будет смеяться над тобой из-за следующего холма.
— Это правда, Энн, или ты заливаешь?
— Дэви! — с отчаянием воскликнула Энн. — Неужели у тебя не хватает ума отличить ложь от сказки?
— Тогда кто же дразнится из-за куста на участке Боултеров?
— Когда ты немного подрастешь, я тебе это объясню.
Упоминание о возрасте придало мыслям Дэви новый ход. Немного подумав, он прошептал с серьезным видом:
— Энн, я собираюсь жениться.
— Когда? — так же серьезно спросила Энн.
— Ну, конечно, не скоро — когда вырасту.
— Ну, слава Богу. А на ком?
— На Стелле Флетчер — мы с ней учимся в одном классе. Она такая хорошенькая, Энн, ты себе представить не можешь. Если я умру до того, как вырасту, ты о ней позаботься.
— Ну какую чушь ты городишь, Дэви! — сердито воскликнула Марилла.
— Никакую не чушь! — обиженно возразил Дэви. — Мы с ней помолвлены, и если я умру, она будет почти что моей вдовой. А о ней совершенно некому позаботиться — у нее только старенькая бабушка.
— Идите ужинать, — позвала Марилла. — Не надо ему потворствовать, Энн, а то он еще не то наговорит.
Глава двадцать первая ОЖИВШИЙ ПРИЮТ РАДУШНОГО ЭХА
Энн с удовольствием провела лето в Эвонли, хотя иногда ее нет-нет да и посещало ощущение пустоты — словно ей не хватало чего-то привычного в жизни. Даже самой себе она отказывалась признаваться, что это из-за Джильберта. Но когда ей вечером приходилось идти домой одной, а Диана с Фредом и многие другие веселые парочки разбредались по дорожкам, освещенным лишь светом звезд, сердце ее ныло от одиночества, и она больше не могла обманывать себя. Джильберт ни разу ей даже не написал, а она надеялась получать от него весточки. Энн знала, что он иногда пишет Диане, но гордость не позволяла ей спрашивать о нем; Диана же, предполагая, что Энн сама от него получает письма, ни о чем ей не рассказывала. Мать Джильберта, веселая добродушная женщина, которую Бог не наградил избытком такта, имела привычку очень громко и всегда при скоплении народа спрашивать Энн, часто ли ей пишет Джильберт. Бедняжка Энн только краснела и бормотала: «Да нет, не очень», что всеми, включая саму миссис Блайт, расценивалось как проявление девичьей застенчивости.
Но в остальном Энн чудесно провела лето. В июне у нее гостила Присцилла, а после ее отъезда мистер и миссис Ирвинг, Поль и Шарлотта Четвертая приехали «домой» на июль и август.
Опять в Приюте Радушного Эха звучали веселые голоса, и эхо за рекой без конца звенело насмешливыми колокольчиками.
Мисс Лаванда ничуть не изменилась — даже стала еще красивее и очаровательнее. Поль ее обожал.
— Но я не называю ее «мама», — объяснил он Энн. — Так я обращался только к своей мамочке и больше ни к кому не могу. Вам ведь это понятно, мисс Энн?
Я зову ее «мама Лаванда» и люблю ее почти так же, как папу. И даже немножко больше, чем вас.
— Правильно, так и должно быть, — кивнула Энн.
Полю исполнилось тринадцать лет, он здорово вырос. У него было все такое же красивое лицо и все такое же цветистое воображение. Они с Энн с наслаждением гуляли по лесам, полям и морскому берегу, болтая без умолку. Вот уж действительно две полностью родственные души.
Шарлотта Четвертая стала взрослой девушкой, зачесывала волосы наверх и отказалась от непременных голубых бантов. Но лицо у нее было по-прежнему испещрено веснушками, нос — все такой же курносый, и она по-прежнему улыбалась до ушей.
— Вам не кажется, что я говорю с американским акцентом, мисс Ширли? — при первой встрече спросила она у Энн.
— Да нет, Шарлотта, я не замечаю.
— Вот и хорошо. А то дома меня этим страсть как донимают, но я думаю, они просто дразнятся. Я против янки ничего не имею, мисс Ширли, они очень даже цивилизованный народ. Но для меня нет ничего лучше нашего острова.
В августе Энн провела две безмятежные недели в Приюте Радушного Эха. В это же время там жил пожилой приятель Ирвингов, очень милый человек и веселый выдумщик.
— Как мы замечательно повеселились, — поведала мисс Лаванде. — Я чувствую прямо-таки гигантский прилив сил. Через две недели пора возвращаться в Кингспорт. Вы не представляете себе, мисс Лаванда, что за прелесть наш Домик Патти. Мне кажется, что у меня два дома — Грингейбл и Домик Патти. Но куда все-таки подевалось лето? Вроде только вчера я вошла в Грингейбл с букетом фиалок. Когда я была девочкой, лето казалось огромным и бесконечным. А сейчас оно прошло, едва успев начаться.
— Энн, вы по-прежнему друзья с Джильбертом Блайтом? — тихо спросила мисс Лаванда.
— Да, я по-прежнему испытываю к нему дружеские чувства, мисс Лаванда.
Мисс Лаванда покачала головой:
— Энн, я вижу, между вами что-то произошло. Прости уж за нескромность, но я хочу знать: вы поссорились?
— Нет, мы не ссорились, но Джильберт хочет от меня слишком многого.
— Ты в этом уверена, Энн?
— Абсолютно уверена.
— Очень жаль.
— Я не понимаю, почему всем так хочется выдать меня замуж за Джильберта Блайта, — рассердилась Энн.
— Потому что вы созданы друг для друга, Энн. И нечего хмуриться. От этого ты никуда не уйдешь.
Глава двадцать вторая НА СЦЕНЕ ПОЯВЛЯЕТСЯ ДЖОНАС
«Проспект Пойнт
20 августа
Дорогая Энн, — писала Фил, — придется мне чем-нибудь подпереть веки, чтобы написать это письмо. Я безобразно мало писала тебе все лето, и мне очень стыдно. Могу тебя утешить лишь тем, что и другими своими корреспондентами я пренебрегала точно так же. У меня лежит куча неотвеченных писем, так что придется препоясать чресла и взяться за лопату — извини меня за столь путаную метафору. Мне ужасно хочется спать. Вчера вечером мы с тетей Эмили были в гостях у соседа. Там собралось порядочно народу, и, как только гости ушли, хозяйка и ее три дочери принялись перемывать им косточки. Я не сомневалась, что как только за нами с Эмили закроется дверь, они возьмутся за нас Когда мы вернулись домой, миссис Лилли сообщила что у этих наших соседей работник заболел скарлатиной. От миссис Лилли всегда услышишь что-нибудь веселенькое. Я до смерти боюсь скарлатины. Всю ночь я не спала и думала, что наверняка заразилась. А когда на минутку задремала, то мне стали сниться ужасные сны. В три часа утра я проснулась в жару, у меня болело горло и раскалывалась голова. Ну, так и есть, подумала я, подхватила скарлатину. В страшной панике я отыскала справочник болезней и прочитала про симптомы скарлатины. И у меня были все до единого! Узнав самое худшее, я легла обратно в постель и крепко заснула. Сегодня утром я проснулась совершенно здоровой — так что все эти симптомы мне, видно, померещились. Если бы даже я вчера вечером заразилась, болезнь никак не могла развиться так быстро. Утром я это сразу поняла, но в три часа ночи трудно мыслить логически.
Ты, наверное, удивляешься, что я делаю в Проспект Пойнте. Дело в том, что один летний месяц я всегда провожу на море, и папа требует, чтобы я ехала не куда-нибудь, а в «первоклассный» пансион, который его кузина Эмили содержит на Проспект Пойнт. Так что я живу здесь уже две недели. У тети Эмили, кроме меня, всего пять постояльцев — четыре пожилые дамы и один молодой человек. Справа от меня за столом сидит миссис Лилли. Она обожает рассказывать во всех подробностях о своих недомоганиях и болячках. Стоит только упомянуть какую-нибудь болезнь, как она заявляет, качая головой: «Ох, я знаю, что это такое!» Джонас говорит, что однажды в ее присутствии упомянул предстательную железу, и она опять сказала: «Ох, я знаю, что это такое!» Она, дескать, страдала от нее десять лет, пока ее не вылечил заезжий доктор, представляешь?
Ты спросишь, кто такой Джонас. Подожди, Энн Ширли, дальше я тебе все о нем расскажу. Я не могу описывать его вместе с достойными дамами.
Справа от меня сидит миссис Пинни. Она всегда разговаривает унылым голосом — так и ждешь, что она сейчас расплачется. Миссис Пинни, видимо, считает, что жизнь — это сплошная юдоль слез и что улыбаться, а тем более смеяться — просто грех. Обо мне она даже худшего мнения, чем тетя Джемсина: та меня, по крайней мере, любит, а эта явно терпеть не может.
Наискосок от меня сидит мисс Мария Гримсби. В первый день я сказала ей, что, кажется, собирается дождь — и она засмеялась. Потом я сказала, что комары все еще кусаются — и она опять засмеялась. Я сказала, что Проспект Пойнт — очень красивое место — и снова то же самое. Я уверена: скажи я ей, что мой отец повесился, мать отравилась, брат сидит в тюрьме, а у меня последняя стадия чахотки, мисс Мария опять рассмеялась бы. Удивительная женщина — просто оторопь берет.
Четвертая дама — миссис Грант. Очень милая старушка, но слишком хорошо обо всех отзывается, и поэтому с ней не интересно разговаривать.
А теперь про Джонаса.
Когда я в первый день пришла обедать, то увидела за столом напротив себя молодого человека, который улыбался мне так, словно знал меня с пеленок. Дядя Марк сказал мне, что его зовут Джонас Блейк, что он изучает богословие и этим летом будет читать проповеди в миссионерской церкви в Проспект Пойнт.
Джонас ужасно некрасив — просто безобразен. Он весь какой-то нескладный, у него длинные ноги, волосы цвета пакли, зеленые глаза, огромный рот, а уж уши… Но о его ушах я стараюсь не вспоминать.
Однако голос у него замечательный, и если закрыть глаза, то слушать его — наслаждение. И характер у него тоже прекрасный.
Мы с ним сразу подружились. Он, конечно, выпускник Редмонда, и это нас сблизило. Мы вместе ходим ловить рыбу, катаемся на лодке, гуляем по пляжу при лунном свете. При лунном свете он не кажется таким некрасивым, а находиться в его обществе невыразимо приятно. Это просто самый приятный человек из всех, кого я знаю. Все старые дамы, за исключением миссис Грант, считают, что пастору не подобает шутить и смеяться и предпочитать им общество такой легкомысленной девицы, как я.
Энн, а мне почему-то не хочется, чтобы он считал меня легкомысленной. Правда, смешно? Казалось бы, какое мне дело, что обо мне думает личность с волосами цвета пакли?
В прошлое воскресенье Джонас читал в церкви проповедь. Я пошла послушать, хотя мне казалось смешной сама мысль, что этот человек собирается стать пастором.
Так вот, Джонас читал проповедь. Послушав его десять минут, я почувствовала себя маленькой, почти не видимой глазу козявкой. Джонас ни словом не упомянул женщин и ни разу на меня не посмотрел. Но я все равно поняла, какая я ничтожная и легкомысленная и как далека от идеала женщины, который носит в душе Джонас, — женщины сильной, благородной и великодушной. Джонас говорил убежденным, проникновенным, добрым голосом. Вот таким и должен быть пастор. Как я могла считать его некрасивым — но он действительно некрасив! — когда у него такой вдохновенный взгляд и такой благородный высокий лоб, которого я до этого не разглядела под белобрысыми лохмами?
Это была замечательная проповедь. Мне стало даже когда она кончилась, но она привела меня в страшное огорчение. Как я жалела, что не похожа на тебя Энн!
Джонас догнал меня по дороге домой, шутил и смеялся, как обычно. Но больше его смех меня не обманет! Я видела настоящего Джонаса. Интересно, а он когда-нибудь увидит настоящую Филиппу? Ее еще никто ни разу не видел — даже ты, Энн.
— Джонас, — сказала я, — быть проповедником — твое призвание. Ты не смог бы стать никем другим.
— Нет, не смог бы, — ответил он. — Я пытался… и долго… я вовсе не хотел быть пастором. Но потом понял, что мне предназначена эта миссия, и с Божьей помощью я ее выполню.
Он говорил тихим благоговейным голосом, и я подумала, что из него получится замечательный богослужитель, и позавидовала женщине, которая сумеет разделить его судьбу. Но это будет не легкомысленный мотылек, порхающий по воле своей фантазии. Его жена всегда должна знать, какую надеть шляпку. Возможно, у нее будет только одна шляпка — ведь у пасторов не так много денег. Но это неважно, одна у нее шляпка или даже ни одной, — зато у нее есть Джонас.
Энн Ширли, не смей говорить, намекать или даже думать, что я влюбилась в мистера Блейка. Да разве я способна влюбиться в долговязого, бедного и некрасивого студента богословия, которого к тому же зовут Джонас? Как сказал бы дядя Марк: «Это невозможно — более того, этого просто не может быть».
Доброй ночи.
Фил.
P. S. Это невозможно, но боюсь, что это правда. Мне и страшно, и горько, и радостно. Но он меня никогда не полюбит — я знаю. Как ты думаешь, Энн, если я очень постараюсь, может, из меня получится сносная жена пастора?»