Чтение онлайн

Это в меньшей степени касалось верхушки аристократии, того слоя, который давал Риму сенаторов и высших чинов провинциальной администрации, — командующих преторианской гвардией, постоянным местонахождением которых в начале V века стал Арль вместо покинутого ими Трира; викариев, возглавлявших Вьеннский и Галльский диоцезы, губернаторов всех семнадцати провинций. Круг их обязанностей и полномочий постепенно сужался по мере того, как клонилась к упадку в Галлии власть императоров, в особенности после падения императора Майориана в 461 году. Немало времени прошло с тех пор, как в местах, куда переходила реальная власть, в Равенне (двор обосновался в Равенне с 402 года), в военных округах римско-галльской элите предпочитали варваров. Семейство Сиагриев представляло собой исключение из этого общего правила: во второй половине V века ему удалось сохранить в своих руках командование большой армией во время вторжения в Северной Галлии, передавая по наследству от отца к сыну официальный титул командующего ополчением. К этому времени очень многие видные семейства уединились в своих сельских резиденциях, чтобы там с иронией предаться размышлениям о былом величии Рима.

В отличие от элитарной верхушки, местный чиновный люд, в частности, члены курий, составлявшие в каждом провинциальном центре некое уменьшенное подобие римского сената, могли лишь горько сожалеть о том положении, в которое их поставила империя. Занимаясь сбором налогов и неся ответственность за уплату в казну сборов со своего собственного имущества, они стали настолько непопулярны, что Сальвиан, выражая настроение мелкого люда, с возмущением отмечал: «Тиранов здесь столько же, сколько людей в куриях». Поэтому члены курий стремились побыстрее отделаться от своих обязанностей, приносивших им массу неприятностей, ничего не оставляя взамен. Имперские власти были не на шутку обеспокоены повсеместным оскудением рядов служителей империи. Они пытались насильственно закрепить их на должностях и в местах городского проживания (что нашло свое отражение в Кодексе императора Феодосия, представлявшем собой компиляцию римского законодательства, составленного около 437 года), совершенно так же, как римские власти пытались это сделать в отношении простолюдинов города и деревни.

Это вызвало всеобщее недовольство. При этом негативное отношение граждан к местной власти переносилось на центральную власть на Рим. И вот уже в городах, многие из которых (знамение времени!) отказываются от названий, данных им Римом, и возвращают себе изначальные кельтские (Лютеция снова становится городом Парижем, Аварик — городом битуригов — Буржем, Дивона — городом кадурков — Кагором), воцаряются хаос и кулачное право; здесь всяк пытается поживиться за счет ближнего: опустившиеся аристократы, карьеристы стремятся использовать смуту в своих интересах, сотрудничая с варварами и разбазаривая то, что осталось от римского величия. В 474 году в одном из писем к своему дяде Томасту Сидоний Аполлинарий бичует нравы времени: «Вот от таких людей стонет Галлия, которой пришлось так долго терпеть их присутствие, находясь среди варваров, более человечных, чем они… Они подкупают судей, выступают в пользу того кто заплатит… завидуют развлечениям простонародья, жалованию генералов, коробам бродячих торговцев…, дорожной пошлине и ее сборщикам, поместьям и их обитателям, благородству благородных, старшинству старших и равенству с ними тех, кто им равен. Это они, опьяненные только что свалившимся на них богатством, так пользуются им, что становится очевидной их неопытность во владении состоянием. Львы во дворцовых покоях, они становятся зайцами, как только попадают в армейский лагерь; они страшатся мира, боясь, что обнаружится их бесполезность, и страшатся войны, зная, что струсят в бою» [6] . Но удобно ли Сидонию читать другим мораль, когда сам он в 458 году так ликовал, добившись от императора Майориана налоговой скидки в три тысячи капита (единица, служившая для начисления сумм подушного налогового обложения, но со времени правления императора Диоклетиана обозначавшая имущественную массу, подлежащую обложению)?

Имперские власти, не питавшие теперь большого доверия к местной элите, направляют на места для контроля за положением дел в куриях и защиты граждан своих представителей, наделяя их самыми разнообразными полномочиями. Это кураторы, ведающие финансами, дефенсоры защитники общины, задача которых — следить за деятельностью государственных служб и обеспечивать правопорядок, комты — императорские уполномоченные, облеченные военной и судебной властью. Известно, как сложилась в средние века, после их появления во второй половине V века, судьба верхушки военной и судебной властей — они были повсеместно приняты королями вестготов, бургундов, а затем и франкскими королями; их функции были облечены в стройную систему Карлом Великим. Менее известно, что защитники общин продолжали существовать до середины VII века, и их роль как носителей высокого морального авторитета защитников обездоленных стала прообразом той роли, которую позднее начали играть епископы в общинах раннего средневековья. Впрочем, именно епископы, начиная примерно с 400 года, играют определяющую роль в назначении дефенсоров на должность, если сами не объединяют обе эти должности, например, в Анже в конце IV века. Это неудивительно, ибо с этого времени церковь выступает как главная носительница нравственных принципов в обществе, чтобы впоследствии стать в нем основной политической и экономической силой.

Церковь в этом новом своем положении накладывает зримый отпечаток и на внешний облик городов. 8 период, когда в конце III века участились набеги варваров, города, еще не окружившие себя стенами во времена римской колонизации или в начале имперского правления (зачастую в то время стеной обносились огромные площади 285 гектаров в Трире, 120 — в Майнце, 90 — в Тулузе, ставшие теперь слишком большими для редеющего населения), стали строить оборонительные стены уже с меньшим размахом. Если в Меце это все еще 70 гектаров, обнесенных крепостной стеной, то в Реймсе лишь 35, в Бордо — 30, а такие центры, как Санлис, Тур или Клермон, ограничились семью-шестью и даже тремя гектарами защищенной площади. Повсюду крупные сооружения, находившиеся вне крепостных стен, чем-то поступились в их пользу — хотябы частью материалов, необходимых для сооружения эти стен. Другие же, находившиеся в отдалении от укреплений, были мало-помалу заброшены. Так, в Меце, как и в Париже, большой амфитеатр, слишком удаленный от центра, послужил карьером для выемки камня, пошедшего на сооружение валов, а для зрелищ и игр ближе к центру был построен новый, не такой обширный. Но если не брать в расчет Арль и Трир, где находились резиденции императора и руководителя преторианцев, крупных монументальных сооружений почти не было в городах IV и V веков, города ограничивались поддержанием наследия белых времен, тех построек, которые придавали этим городам общие черты: одинаковые портики, римские бани, театры, триумфальные арки, окружающие форум, дворец губернатора и акведуки. Языческие храмы к этому времени почти исчезли; те, что сохранились, были обязаны этим своей принадлежностью к имперским религиозным культам, например, в Ниме и Вьенне, или перестроены под христианский храм.

В последние десятилетия IV века в каждом административном центре, в особенности на юге Галлии, возникают и множатся христианские церкви. Первоначально это были построенные в пределах городской стены здания, где епископ размещал свои службы, сгруппированные вокруг кафедральной церкви, напоминающей своей планировкой римские базилики. Примером может служить Лионский кафедральный собор с его портиками и мозаичными панно, воспетыми Сидонием Аполлинарием в 469–470 годах в дни его освящения. Или же церкви строились с расположением стен по периферии вокруг одного центра — как у кафедрального собора V века во Фрежюсе, дошедшего до пас почти в своем первозданном виде. Позднее возникли пригородные некрополи с погребальными базиликами, возведенными на могилах святых мучеников, исповедников, иногда епископов — основателей первых городских церквей. Постоянный наплыв верующих и необходимость служения привлекали в святилища, такие как Сен-Жюст в Лионе, Сен-Виктор в Марселе, Сен-Сернен в Тулузе или Сен-Мартен в Туре, многих представителей духовенства, основавших здесь уже настоящие монастыри, которым и это было первым проявлением процесса «приручения смерти» [7] , характерного для средневековья — предстояло превратить древние некрополи в центры, вокруг которых вырастали новые городские предместья. Города росли и ширились.

Благодаря распространению христианства в эти времена в умах людей происходила подлинная революция. Решения императора Константина, в частности, его вердикт о веротерпимости 313 года, которым вводилась свобода верований, а затем эдикты Феодосия, создавшего благоприятные условия для распространения христианства и в 391 году запретившего все языческие культы, обусловили возникновение и распространение христианских общин, которые ранее, до IV века, существовали лишь в нескольких городах — в Марселе, Арле, Вьенне, Лионе, Отёне, Нарбонне, Тулузе, Трире, Кёльне, где имелось многочисленное купечество или гарнизоны из солдат, набранных на востоке империи. В период правления Хлодвига епископы появились почти во всех главных городах, а если их не было, как, например, в Жюблене, то причиной тому был упадок города, вынуждавший его слиться с соседним — в данном случае с Мансом. Епископы, обосновавшиеся в центрах провинций, требовали, чтобы метрополия отдавала им предпочтение перед прочими коллегами. Таким образом установилась поддерживаемая императорской властью церковная иерархия, копировавшая порядки иерархии гражданской. Связи между той и другой устанавливаются самые тесные: обычно епископы подбирались из членов семей сенаторов и только в исключительных случаях были выходцами из курий. Примером могут служить святой Реми, аристократ из Лаониуа, выдвинутый в 459 году на должность епископа в Реймсе, или его брат, занявший то же место в Суассоне, или же Сидоний Аполлинарий, ставший в 470 году епископом в Клермоне. Становится понятно, каким образом власть епископов во многих случаях смогла заменить слабеющую светскую и как церковь некоторое время спустя оказалась в положении силы, поддержавшей легитимность светской власти.

Переход к христианству совершался в эту эпоху в основном в городах. Это неоспоримо. Процесс охватывал все более широкие слои населения, и растущее число христианских надгробных надписей в Кельне, Лионе или библейские сцены, изображенные на саркофагах в Арле или Марселе, служат наглядным подтверждением. Примером может быть недавно обнаруженное в базилике Сен-Виктор захоронение двадцатилетней христианки, погребенной в конце V века (тело завернуто в мантию, голова покоится на подушке из растительного материала и увенчана венком из цветов с маленьким золотым крестиком) в саркофаге, на котором изображены сцены жертвоприношения Авраама и излечения слепца Христом.

Итак, городское население Галлии под духовным водительством священнослужителей, возглавляемых епископом, стало в эту эпоху воспринимать не только основные положения христианских догматов, но и содержащуюся в евангельских текстах идею искупления, полагаясь на заступничество свитых отцов ради обретения прощения при переходе в иной мир.

Оставалось ли сельское население чуждым христиане ту, оправдывая тем самым французское звучание слова «крестьянин» [8] ? Действительно, во многих местах, и особенно на юге Франции, еще жива память об усилиях некоторых епископов V века, стремившихся распространить новую веру за пределы родного города. Некий служитель из Нарбонны основал в 457 году церковь в местечке, носившем имя Минервы (Эро), а один из его коллег из Жаволя построил базилику прямо среди языческих капищ верхнего Жеводана. Кое-где археологические раскопки позволили обнаружить, к примеру, на «вилле» Севиака в Монреале (Жер), пристройку часовен и даже церквей с крестильными купелями к зданиям древних поместий. По свидетельству Григория Турского, на похороны святого Мартина в 397 году пришли «все жители окрестных сел и деревень», чтобы принять участие в траурной процессии. Действительно, личность Мартина столь значительна, что впоследствии он стал считаться первым поборником принятия христианства в Галлии, а храм, возведенный на его могиле, превратился после 460 года в центр распространения христианской религии на севере страны.

Наряду с Мартином известен монах, основавший в Лиможе близ Пуатье и в Мармутье близ Тура первые в Галлии монастырские общины, ставший основателем движения, сыгравшего немаловажную роль в распространении христианства за пределы городов. Дело в том, что пока галльское монашество не занялось обустройством пригородных базилик, оно преследовало главным образом цель — дать возможность человеку уйти из города, уединиться в отшельничестве по примеру первых пустынников. Именно такими были южане — Теодор, обосновавшийся на островах Иере, или Онора, уединившийся на острове Лерен. Однако в связи с увеличением числа своих последователей Опора был вынужден основать в 410 году монашескую обитель. Вскоре его примеру последовал Жан Кассиан, организовавший в 416 году монастырскую обитель Сен-Виктор в Марселе. Оставленные им тексты позволяют составить представление о жизни первых монахов, время которых проходило в соблюдении правил отшельничества (уединившись в келье, они трудились или предавались размышлениям). Они также принимали участие в общих богослужениях в стенах церкви. Приспособленные к условиям жизни того времени и тех мест, менее суровые в обхождении, чем их восточные предшественники, леренские монахи, как и члены братии Кассиана, пользовались в южных областях большим влиянием, таким же, как и монахи из общины Мартина в средней Галлии. Из южных монахов вышел епископ Сезер, способствовавший распространению за пределами монастырей примеров аскетизма и духовности.

На плечи проповедников христианства ложилась в этот смутный период нелегкая ноша: то здесь, то там снова возрождались старые кельтские верования, кое-где варвары добивались восстановления германских языческих культов или, что еще хуже, арианства — этого весьма распространенного среди них с начала IV века извращенного христианства, отрицавшего божественность Христа и тем самым порывавшего с основами веры, что привело к осуждению арианства Никейским собором в 325 году. Конечно, случалось, что и варвары — чаще всего франки и бургунды — воспринимали подлинное христианское учение, но они составляли лишь незначительное меньшинство, к тому же это была верхушка аристократии, уже много времени служившая Риму. Так, Арбогаст, тезка и внук одного из вождей франкского ополчения конца IV века, ставшего правителем в Трире приблизительно в 470 году, пожелал завершить свою карьеру в должности епископа: если допустить, что он и тот Арбогаст, который упоминается как епископ Шартра в 490 году, одно и то же лицо, то можно сделать вывод, что его карьера ничем не отличается от любой подобной из членов высшей галло-римской аристократии. Мы знаем теперь также, что святая Женевьева, сумевшая умерить своей дипломатией гегемонистские устремления Хильдерика в отношении Парижа, сама принадлежала к варварской, вероятнее всего — франкской аристократии [9] .