Чтение онлайн

Степень индустриализации достигла своего пика в 1965–1970 годах, когда занятость составляла почти 50 процентов. В то время ФРГ была, вероятно, самой индустриально развитой страной в западном мире. Ни одна из крупных европейских стран не зависела от развития промышленности больше и дольше, чем ФРГ. Помимо очевидного положительного влияния на занятость, уровень жизни и, в связи с обильными налоговыми поступлениями, на возможности государства, это имело и негативные последствия, например в отношении экологии. Но ни это слово не было известно в 1960 году, ни долгосрочные последствия гипериндустриализации для окружающей среды не рассматривались в те годы. Почти невероятный успех немецкой промышленности, особенно в области экспорта, также заставлял закрывать глаза на некоторые негативные стороны. Например, немецкие компании сильно отставали в исследованиях и разработке новых высоких технологий – например, в атомной энергетике или в авиации. Сектора услуг также часто были устаревшими и не очень инновационными, что также связано с более низким конкурентным давлением со стороны иностранных компаний, например в сфере финансов или транспорта. Однако поначалу такая отраслевая отсталость была так же незаметна, как и стагнация уровня образования среди немецких работников.

Как и во всех европейских странах, рост промышленного сектора и сектора услуг был связан со снижением значимости сельского хозяйства. Однако в годы до и после окончания войны массовое переселение из сельских районов в города временно сменилось переселением из городов в село, поскольку в трудные времена легче было найти еду и кров в сельской местности, чем в разрушенных городах. С 1950 года эта тенденция изменилась на противоположную. В то время упадок сельского хозяйства достиг исторически беспрецедентных темпов: с 1950 по 1970 год доля людей, занятых в сельском хозяйстве, сократилась с 23 до 7 процентов; 35 лет назад, на закате Германской империи, треть всех работников все еще трудились в сельском хозяйстве. Доля сельскохозяйственного сектора в валовом национальном продукте снизилась с 24 (1950) до 13,3 (1960), а затем до 7 процентов (1973). За эти два десятилетия сельское хозяйство потеряло более трех миллионов работников, две трети всех тех, кто был занят в нем изначально. В то же время изменилась структура сельского хозяйства: мелкие крестьянские хозяйства постепенно исчезали; крупные, более производительные хозяйства все больше выходили на первый план. В 1949 году насчитывалось еще 1,9 миллиона крестьянских хозяйств, а 25 лет спустя их осталось только около 900 тысяч. Оставшиеся хозяйства укрупнялись и все более рационализировались. Производительность сельского хозяйства значительно возросла; в 1949 году в Баварии насчитывалось около 24 тысяч тракторов, в 1960 году – почти 300 тысяч. «Комбайны на подходе! – провозглашал в своей рекламе один завод по производству сельскохозяйственной техники. – Хочешь быть последним?» 9 Повышение производительности труда, достигнутое благодаря механизации сельскохозяйственного сектора, уже с середины 1960-х годов, как и почти во всех странах Западной Европы, привело к образованию излишков продукции, которые затем пришлось компенсировать за счет государственных субсидий 10 .

Экономическое развитие в 1950-х и 1960-х годах чрезвычайно усилило одобрение западногерманским населением этой новой, первоначально лишь временной государственной системы, фактически это было причиной ее возникновения. После полувека катастроф и с учетом ситуации после 8 мая 1945 года этот взрывной бум стал полной неожиданностью, и его назвали «экономическим чудом». В 1951 году целых два процента западных немцев заявили, что они живут лучше, чем когда-либо прежде. Десять лет спустя доля довольных жизнью немцев составляла почти половину. Но в 1960 году каждый пятый западный немец по-прежнему считал, что в 1938 году им жилось лучше, чем сегодня 11 . Однако к этому времени, помимо экономической стабилизации, была достигнута политическая стабилизация, и ее достижение было не менее удивительным, чем экономическая стабилизация.

Во внешней и внутренней политике Германии начала 1950-х годов события также диктовались тремя западными державами и Советским Союзом. Отправной точкой здесь стало желание западноевропейских государств более прочно объединиться перед лицом старых и новых угроз и в то же время как можно крепче привязать к себе США. В экономическом плане это нашло отражение в создании ОЕЭС (апрель 1948 года), в военном – в Брюссельском пакте (март 1948 года) и в политическом – в Совете Европы (май 1950 года). Брюссельский пакт, в частности, по-прежнему имел четкую направленность против Германии: усиливающаяся и, возможно, реваншистская Германия должна была увидеть объединенные западноевропейские государства. Но вскоре ситуация начала меняться: холодная война, обострившаяся после свержения коммунистов в Праге в феврале 1948 года, и страх Запада перед дальнейшей советской экспансией все больше выходили на первый план и ускоряли усилия по интеграции Западной Европы. Тем не менее недоверчивое отношение к Германии сохранялось в Западной Европе даже после образования двух немецких государств, и не только во Франции, где безопасность по отношению к восточному соседу оставалась главной целью государственной политики 12 .

Однако создание НАТО в апреле 1949 года уже было направлено в первую очередь против Советского Союза, а Германия отошла на второй план, по крайней мере с точки зрения американцев. По словам первого генерального секретаря Альянса лорда Исмея, основание НАТО было направлено на то, чтобы «не давать русским прийти, американцам уйти, а немцам подняться» 13 . Для правительства США приоритетом была как можно более тесная и бесповоротная интеграция ФРГ в единую Европу. От этого зависело многое: нейтральная, объединенная Германия, учитывая численность ее населения, ее экономическую мощь, геополитическое положение и потенциальное военное значение, могла бы вновь стать фактором угрозы в Европе. Однако, будучи частью советского силового блока, она, вероятно, стала бы решающим фактором в холодной войне в пользу СССР.

Это привело к возникновению двух частично конкурирующих интересов США: с одной стороны, добиться от правительства Германии быстрой и бесповоротной интеграции в западный блок, в том числе институциональной; с другой стороны, учесть антигерманские настроения западноевропейцев и создать гарантии против националистического отката Западной Германии. Таким образом, американская политика в отношении Германии представляла собой процесс политического обмена: в той мере, в какой ФРГ политически и экономически интегрировалась в Запад и стабилизировалась как либеральная демократия, США были готовы постепенно предоставлять элементы суверенитета немецкому правительству.

Если США и Великобритания были в основном согласны с этим, то реакцию Франции, западногерманского правительства и, конечно, Советского Союза на эту концепцию было труднее предсказать. Для Франции огромная экономическая мощь Западной Германии, особенно в угольной и сталелитейной промышленности, имеющей отношение к производству вооружений, и потенциальное перевооружение ее восточного соседа все еще вызывали серьезные опасения. По этой причине меняющиеся французские правительства пытались замедлить процесс обретения Западной Германией суверенитета или, когда это уже невозможно было поддерживать в условиях эскалации холодной войны, направить его в русло исключительно двусторонних, но не равноправных связей с Германией.

Для Советского Союза интеграция Западной Германии в формирующийся западный блок означала вопиющее смещение вектора силы в пользу США и серьезную угрозу, поскольку, казалось, повторялся сценарий, которого больше всего боялось советское руководство до 1939 года: общий фронт США, европейских западных держав и Германии против СССР. Поэтому предотвращение этого было главной целью советской внешней политики в Европе. Для достижения этой цели СССР при определенных обстоятельствах был готов даже отказаться от ГДР и проглотить горькую пилюлю в виде объединенной, экономически сильной и, предположительно, вооруженной Германии, если только она не станет частью западного потенциала угрозы. Вопрос о том, будет ли, и если да, то в какой степени нейтральная объединенная Германия находиться в советской зоне влияния, был, конечно, открытым; но для Советского Союза это был, безусловно, вариант, а для Запада – кошмар.

Однако несомненным было то, что такая объединенная Германия нарушит, если не остановит, процесс интеграции в Западной Европе, хотя бы потому, что западноевропейские государства захотят защититься от такого колосса. В этих условиях, однако, экономический подъем Германии, которым ФРГ во многом была обязана своей интеграции в мировую торговлю, также находился под угрозой; повторение веймарского развития со слабой экономикой, нестабильной внутренней политикой и внешнеполитической изоляцией казалось возможным или даже необратимым.

В ФРГ лидеры двух основных партий, Аденауэр от ХДС и Курт Шумахер от СДПГ, несмотря на все яростные споры по поводу отдельных шагов в немецкой политике, были в основном согласны с основной целью: ФРГ должна интегрироваться в Запад экономически, политически и, возможно, в военном отношении. Существовали разногласия по поводу того, как должны складываться отношения с западными державами, и по поводу соотношения между западной интеграцией и воссоединением. В этом отношении Аденауэр был полностью согласен с правительством США: западная интеграция имела первостепенное значение. Воссоединение было для него второстепенным. Учитывая политическую нерешительность немцев, которую он неоднократно подчеркивал, и глобальную советскую угрозу, у Аденауэра не было альтернативы: воссоединенная, полностью нейтральная Германия отдалилась бы от Запада, породила бы новый национализм внутри страны и неизбежно попала бы под влияние советской политики. Поэтому для Аденауэра единая Германия имела смысл и была желательна только как интегрированная часть Запада. Но поскольку в долгосрочной перспективе условий для этого не существовало, приоритетной задачей канцлера было быстро связать Западную Германию с Западом и тем самым как можно скорее восстановить права суверенитета. С учетом политического баланса сил это могло быть сделано только в соответствии с американской политикой: немцы должны были предпринять предварительные усилия и доказать свою политическую состоятельность – тогда они постепенно получили бы права суверенитета. Приняв это как данность, Аденауэр быстро завоевал доверие США.

Шумахер, напротив, был гораздо более самостоятелен в отношениях с западными союзниками. Для него интеграция с Западом тоже была важной целью, но не так, как для Аденауэра, и, прежде всего, не на условиях западных держав. Он отвергал необходимость предварительно что-то доказывать Западу. Скорее, западные державы должны сначала предоставить суверенитет немцам – тогда федеральное правительство по собственной воле примет решение в пользу Запада. Таким образом, для него воссоединение имело приоритет перед интеграцией с Западом. Нейтральная единая Германия его не пугала.