Чтение онлайн

Между отдельными народностями существовали уже общие религиозные союзы во времена Цезаря и Тацита. Были ли эти союзы предвестниками больших политических союзов позднейших племен? По отношению к некоторым племенам такое предположение весьма вероятно; вполне верно то, что нельзя приписывать одному только какому-нибудь причинному фактору возникновения столь существенных еще и в настоящее время отличий между главными племенами: баварцами, швабами, алеманнами, франками, саксами? Старое политическое устройство мелких народностей пережило свое время; эти народности стремились к группировке в высшие единицы; успехи материальной культуры требовали более обширных союзов. Это был противовес Риму, который с третьего столетия был больше занят нападением, чем обороною, что должно было соединять мелкие слабые народности в государственные прочные союзы; еще некоторые другие причины обусловливали объединение отдельных германских племен начиная с третьего по пятое столетие.

С возникновением этих племен и идея символического естественного единства немцев вступила в последнюю фазу внешнего своего проявления. Правда, и теперь продолжают возникать генеалогии племен, но как мог удержаться до тех пор распространенный взгляд на племенное постоянство при постоянном перемещении народов во время великих переселений, при тех ударах судьбы, какие постигали далеко от родины на чужой стороне готов, вандалов, бургундов и свевов? Племенное сознание перерастало первобытное сознание, опираясь уже не на естественные связи, а на общность исторических судеб.

Доказательством сказанного могут служить дошедшие до нас первые проблески племенного сознания. В прологе к «Салическому закону», относящемуся к концу пятого и началу шестого века, племя франков восхваляется как знаменитое и созданное Богом [3] , символически-естественное национальное сознание звучит еще в содержании племенной саги. Но когда народ прославил себя своими природными качествами, своей военной силой, верностью в исполнении договоров, глубокомыслием в советах, благородством духа и тела, смелостью, быстротой и силой воли, он выражает уже свою племенную гордость в следующих словах: «Это тот народ, который в храброй и смелой борьбе свергнул с себя тяжелое иго римлян; по принятии же христианства франки украшали золотом и драгоценностями изображения святых и мучеников, которых римляне сжигали, прокалывали мечом или бросали на съедение диким зверям».

С течением времени племенное сознание принимает все более и более определенный исторический характер. Так, например, оно получает свое выражение в преданиях, в которых история племен излагается в великой судьбе их героев, также в позднейших сочинениях Иордана и Павла Диакона, всецело проникнутых отпечатком племенного сознания; но нигде оно не выразилось так высокомерно, как у франков. С гордостью они называют себя перед одним из пап восьмого века великодушным, народом франков [4] , а в одном римском сочинении того же времени, в котором св. Петр просит у франков помощи, этот святой называет их своими приемными сыновьями, так как известно-де, что франки гораздо больше других народностей, живущих на земле, преданы божественному посланнику Петру.

Не подлежит сомнению, что победа, одержанная этим племенным сознанием над старонациональной символикой естественных связей, представляла серьезную опасность для немецкой народности как целого. Под его влиянием, упрочившимся благодаря далеким переселениям, благородные племена Востока, готы и лангобарды, вандалы и свевы, утратили свои немецкие названия.

По особому благоволению судьбы возникло чрезвычайно важное политическое расширение владений именно там, где наиболее сильно развита была племенная гордость. Франки не ограничивали свои честолюбивые замыслы одной той областью, которую занимало их племя; королевская династия Меровингов, начав подчинением салических франков, занимавших область по Шельде, покорила все другие франкские племена и приобрела господство над алеманнами, тюрингами и баварцами. Этим путем, конечно, не могло возникнуть единое немецкое государство, которое включало бы в себя все племена. Меровинги были далеко не в состоянии утвердиться как единственные властители на правом берегу Рейна; их владычество носило здесь характер азиатских деспотий; оно ограничивалось главным образом хозяйственными требованиями и военными претензиями; о едином франкском правительстве почти не было и речи; племенные государства оставались обособленными типами государств, управлявшихся собственными князьями.

Меровингское государство отнюдь не состояло из одних только чисто немецких племен, расположенных к западу от Вогезов. Не менее распространилось оно на юг, в Бургундию и Прованс, в Среднюю Францию и Аквитанию: рядом с германской частью государства появилась романская его часть.

При такой двойственности отношений не могло развиться отличительное немецкое сознание единства государственного строя. Племенное сознание склонялось на сторону единства немцев, хотя и встречало препятствия для полного своего проявления; для государства же как целого развилось лишь политическое сознание господствующего класса, которое писателями того времени как вовне, так и внутри государства, совершению правильно отмечалось как франкское. Это сознание далеко не было национальным, немецким. Оно указывало лишь на факт наличности свободы и политического развития господствующих классов. Оно сохранило свои следы во французском слове franc, в итальянско-португальско-испанском franco; в верхнегерманском наречии мы впервые заимствовали это слово в указанном смысле из французского языка, а именно в новейшем изменении: «frank und frei».

На рубеже седьмого и восьмого столетия это государство как единое, в указанном выше значении этого слова, перешло из рук вымиравшей старокоролевской династии в руки Каролингов. Первые правители новой династии восстановили его в его прежнем объеме; Пеппин расширил владения в Италии. Карл Великий унаследовал власть, задачи и даже планы Пеппина; при нем Франкское государство становится всемирным государством, придвинувшись к центру классических традиций – Риму, а вместе с тем, стало быть, и к центру тогдашней новой духовной жизни – папству. Коронование императора и образование Западной империи рядом с Восточной Византийской сделали с начала девятого века, очевидным для всех все приобретенное ценою тридцатилетних усилий. Regnum Francorum исчезает, вновь оживает Imperium и вместе с тем постоянно из года в год все более и более упрочивается и становится все более ясной давно подготовленная идея об императорском Божьем царстве на земле, о христианской теократии.

Возможно ли было думать при таких условиях о развитии немецкого национального сознания? Когда Карл Великий завоевал Саксонию и надолго присоединил к своей империи Баварию, то руководился ли он при этом намерением подчинить своей воле прежде всего немецкие племена? Не завоевал ли он также испанскую марку и Беневент, не простирались ли его замыслы на Сицилию и Далмацию? Не нужно ли было ему завладеть землями до Эльбы для умиротворения нижнерейнских стран и Баварии, чтобы противопоставить ее византийскому Востоку? Карл Великий по существу был немец, политика же его носила универсальный характер.

Да и была ли возможна, хотя бы даже в некоторых только отношениях, немецко-национальная политика во времена Каролингов? Древнее символическое народное сознание совершенно исключало такую политику уже в силу присущего ему характера. Германцы ни разу не сливались воедино для защиты против Рима даже при самых критических обстоятельствах. Племенное сознание, сменив древнее национальное сознание, прямо исключало подобную политику. Во время наиболее сильного развития племенного сознания у одного только немца зародилась мечта о всемирном государстве с немецким характером, а именно у остгота Теодориха. Все, что он сделал для осуществления этой мечты, осталось без последствий; однако же немецкое предание отвело ему то центральное место, в котором отказала ему суровая историческая действительность.

Должен ли был Карл Великий возобновить фантастический план остготского короля, имея даже в своем распоряжении значительно большую материальную силу? Уже универсальное значение церкви препятствовало ему в этом. Со времен Теодориха, когда так живо было очарование римских воспоминаний, христианство успело сделаться единственной всемирной силой. Оболочка лопнула, зерно оказалось плодоносным и дало росток. Империя и императоры успели истлеть, а апостолы новой веры перешли северные границы разрушенной всемирной империи. Для Карла не оставалось никакого выбора: он мог организовать массу своих завоеваний и удерживать над ними свою власть только при помощи церкви; лишь оставаясь властителем церкви и папы, он мог оставаться и властителем покоренных им стран. Таким образом государство по его планам стало императорским Царством Божиим на земле, и национальная идея побледнела перед Распятием.

Последнее десятилетие царствования великого императора было уже тяжелым временем; на его могиле началось распадение империи.

Оно произошло в силу личных промахов правящей династии и благодаря бесплодным раздорам светских и духовных вельмож; национальная идея тут была ни при чем. Проявлялась, правда, некоторая общность понимания политических событий, с одной стороны, в немецких областях государства, а с другой – в романских, и в расположении или в нерасположении к стоящим во главе государства лицам отражалось бессознательное влияние национального понимания. Но эти дремлющие и противоположные друг другу понятия мало пробивались наружу. По-прежнему продолжалось еще подразделение империи на восточно- и западнофранкские половины и в многочисленных мелких областях государства никогда при каролингских эпигонах не высказывалась вполне противоположность между немецкой и вельшской национальностями, хотя позднейшие марки обеих национальностей были разграничены постоянно изменяющимися границами.