Чтение онлайн

В совершенно иных условиях находились дворы норманнских государей Южной Италии. Будучи рыцарями по рождению, эти странствующие искатели приключений владели своими прекрасными землями по праву завоевателей; они принудили мусульман бежать из Сицилии и навели ужас на греческого императора. Таким образом, неудивительно, что эти люди, предвидя возможность совершить новые подвиги и овладеть новыми землями, ответили на призыв священных труб ликованием и затем в лице бессмертных героев Танкреда и Боэмунда покрыли славой Первый Крестовый поход. Танкред, цвет рыцарства, стал под знамя своего родственника Боэмунда, когда последний снял осаду с Амальфи, чтобы идти на Иерусалим (1096 г.). Гюискару наследовал его младший сын Рожер, а не старший Брэмунд. Под предводительством Танкреда и Боэмунда соединились толпы итальянских крестоносцев; возможно, что среди них были так же римляне; но летописец, явившийся в своем поэтическом описании итальянского войска предшественником Тассо, не упоминает о римлянах.

Повод к участию итальянских норманнов в походе был дан направлением, по которому следовала армия крестоносцев из Западной Франции. Предводительствуемые Гуго Вермандуаским, братом французского короля, Робертом Фландрским, Робертом Нормандским, сыном Вильгельма Завоевателя, и Стефаном Шартрским и Блуаским, французские и английские норманны шли через Тоскану, Рим и Апулию в Бари, где они должны были сесть на корабли. В Лукке 6 октября крестоносцы настигли возвращавшегося в Рим папу; он дал им свое благословение и вручил принцу Гуго хоругвь св. Петра. Чтобы подчинить себе Рим и изгнать вибертистов из базилики Св. Петра, Урбан мог прибегнуть к содействию крестоносцев. Под свежим еще впечатлением разграбления, которому был подвергнут город при Гюискаре, римляне не могли, конечно, не чувствовать сильного трепета, ожидая появления французских и английских норманнов; но вид армии, которая двигалась в стройном порядке, предводительствуемая самыми знаменитыми государями Западной Европы, должен был подействовать на римлян успокоительно. Если бы летописцы уделили пребыванию крестоносцев в Риме больше внимания, мы, может быть, имели бы сведения о том, были ли подвергнуты осаде какие-либо из древних сооружений, занятых вибертистами. Рыцарей Франции и Англии не могло не поразить то обстоятельство, что им довелось на пути в Иерусалим в стенах священного Рима направить свои мечи против неистовствующих врагов папы и обагрить эти мечи кровью схизматиков, победить которых они не имели возможности. Ужас охватил их, когда они увидели турок в самих римлянах, что им, паломникам, получившим благословение и возносящим молитвы в базилике апостола, грозит у самого гроба его опасность со стороны христиан, помышляющих об убийстве. «Когда мы вошли в базилику, – пишет очевидец, – мы нашли в ней приверженцев безумного папы Виберта с обнаженными мечами в руках; возложенные нами на алтарь приношения эти люди захватили себе; когда мы, стоя на коленах, молились, они, взобравшись на балки, бросали на нас камни и готовы были убить каждого, кто только казался им сторонником Урбана». Фульхер рассказывает, что крестоносцы были приведены в ужас полной неурядицей, царившей в христианской столице, но тем не менее решили, что возмездие должно исходит от самого Бога, и одни по малодушию своему вернулись домой уже из Рима, а другие продолжали поход, следуя через Монте-Касино в Бари.

Таково было отношение г. Рима к крестовым походам; к яркой картине, набросанной Фульхером историку не приходится добавлять ничего больше. Для Урбана появление крестоносцев в Риме было, однако, не бесполезно; они принудили Виберта удалиться из города. Возможно, что при этом некоторые башни и крепости были подвергнуты осаде; папа, вступивший в Рим вслед за крестоносцами, мог, во всяком случае, провести Рождество в мире и тишине. Таким образом, Урбан оказался обладателем почти всего города; в руках вибертистов оставался только замок Ангела, так как крестоносцы не пожелали остаться в Риме для осады замка.

Первый Крестовый поход обнаружил всю слабость имперской власти, оказавшейся не на высоте своей задачи. Не следовало ли императору как светскому верховному властителю христианского мира стать во главе великого движения и, развернув знамя христианской церкви, вести государей и народы на священную борьбу? В силу неблагоприятных условий и по вине Генриха IV этот многознаменательный момент был упущен имперской властью и с той поры уже не повторялся больше. На всем протяжении Средних веков мы не встречаем другой такой эпохи, как первые годы крестовых походов, когда духовный подъем в человечестве сказался с поразительной яркостью; религиозные влечения выступили тогда во всей своей силе, а папы имели наибольший успех и по преимуществу проявили свой гений. Взяв на себя разрешение задачи, лежавшей на имперской власти, папство низвело эту власть с всемирно-исторической высоты, которая ею была достигнута. Григорий VII ясно сознавал все значение борьбы Европы с Азией и потому стремился стать во главе движения; эту идею он передал своим преемникам, и Урбан как человек, одаренный проницательным умом, воспользовался ею. Дело не заключалось в том, чтобы именно папы взяли на себя предводительство в походах; мир управляется идеей, а идея исходила от пап. Поскольку инициатива крестовых походов принадлежала церкви, люди не могли сомневаться в том, что именно церковь объединяет народы. Соборами в Пьяченце и в Клермоне было положено начало новой всемирно-исторической эпохи. А между тем Генрих IV, поглощенный своими мрачными помыслами, скрылся в одном из замков Северной Италии и оставался безучастным зрителем этих соборов. Мы думаем, что в этом случае Генрих IV нравственно пал еще ниже, чем тогда, когда он явился в Каноссу кающимся паломником. Провозглашенная папой анафема была вместе с тем и как бы смертным приговором историческому существованию этого императора.

Мы уже говорили выше о поражении, которое потерпел Генрих вследствие восстания своего сына в Италии. Казалось, дело Генриха было окончательно проиграно; неменьшая опасность грозила так же положению его в Германии. Но судьба, игрушкой капризов которой он не переставал быть, неожиданно улыбнулась ему. Семейный раздор, – по-видимому, забытый среди широкого движения, вызвавшего крестовые походы, – является любопытным эпизодом в великой борьбе церкви с государством. Идеи направляют мир к достижению отдаленных целей; но ближайшие шаги, которые делает человечество, определяются непосредственными интересами; «священная жажда золота», действующая в людях с силой, более могучей, чем та, которой обладает самое идеальное религиозное стремление, должна всегда напоминать нам, что история наполовину слагается в зависимости от материальных условий. Брак Матильды и Вельфа по их собственному, вероятно, решению и в зависимости от политики Рима был чисто платоническим; графиня не искала ни мужа для себя, ни наследника своим владениям; ей нужен был человек, который держал бы в своих руках знамя борьбы с Генрхом и стремился бы к достижению поставленных ею целей. Но возмужав и имея за собой некоторые заслуги, юный Вельф не пожелал находиться в подчинении у своей жены и решил сам вступить в обладание ее землями. К такому требованию своего мужа Матильда отнеслась как к самонадеянной выходке юноши. Возникновение этого раздора, может быть, обнаружило обстоятельство, которое раньше было неизвестно обоим Вельфам, а именно то, что наследие маркграфини уже было принесено в дар церкви, что Матильда с этой целью выдала своему другу Григорию соответственный диплом. Хотя ближайшие причины несогласия между супругами остаются неизвестными, тем не менее можно предполагать, что этот дарственный акт был одной из таких причин. После собора в Пьяченце юный Вельф уже открыто развелся с Матильдой, и развод состоялся, вероятно, не без участия Урбана. Умный папа расторг фиктивный брак, когда он оказался более ненужным, и таким образом устранил претендента на владения Матильды. Еще не так давно перед всем светом королева изобличала своего мужа в самом возмутительном преступлении по отношению к ней; теперь владетельный князь, желая добиться развода и скрывая действительные причины этого желания, во всеуслышание доказывал, что его жена, знаменитая маркграфиня, не желает исполнять супружеского долга, что его брак с ней не больше как платонический союз. Старый Вельф поспешил в Италию; убедившись, что сын его обречен на жалкую роль фиктивного мужа и что надежды на получение наследства Матильды обмануты, он пришел в совершенное негодование и вместе с сыном перешел на сторону Генриха. Корыстолюбие Вельфов неожиданно оказалось более могучим двигателем, чем какое-либо религиозное и политическое соображение, и враг, отлученный от церкви, был немедленно признан за самого близкого друга. Тогда Генрих покинул свой замок и снова начал борьбу с Матильдой, а Вельфы поспешили в Германию и здесь, к общему изумлению, стали прилагать все старания к усилению имперской власти.

Вернуть под свою власть Италию Генриху, однако, не удалось. Оказывая в течение 12 лет неодолимое сопротивление войскам императора и действительно охраняя папство своим щитом, великая маркграфиня увенчала себя неувядаемой славой. Вынужденный уступить поле битвы, император в 1097 г. вернулся в Германию и затем более уже не покидал ее. Его ставленник, папа Климент III, еще оказывал в своих замках слабое сопротивление, но не имел никакого влияния даже в своем равеннском архиепископстве. Между тем Рим был в руках Урбана. 24 августа 1098 г. покровителю Урбана, Пьерлеоне, удалось благодаря измене завладеть замком св. Ангела, и папа мог наконец назвать себя властителем Рима. По сравнению с Григорием VII Урбан отличался хитростью и был счастливее своего предшественника; если Григория VII можно уподобить Цезарю, то Урбана надо признать Августом. Урбану довелось, однако, недолго наслаждаться миром и торжеством победы, достигнутыми после стольких бурных событий, после целого ряда лет, проведенных в кипучей деятельности, в изгнании или в скитаниях. В Южной Италии он упрочил союз с норманнами, с которыми был в тесной дружбе, а Рожера, графа сицилийского, и его наследников даже возвел (в Салерно, 5 июля 1098 г.) в сан апостолического легата этой области. В 1099 г. Урбан был созван в Риме большой собор, на котором были подтверждены все декреты предшественников Урбана и его собственные. Историку, изложившему ход трагической борьбы Генриха IV с папами, остается еще отметить смерть главных участников этой борьбы. Урбан умер 29 июля 1099 г. Перед своею смертью он мог получить нравственное удовлетворение, если только до него успела дойти весть о взятии Иерусалима 15 июля крестоносцами, Умер Урбан не в Латеране. Папский дворец представлял из себя в то время развалины, и в городе все еще было много еретиков-фанатиков и врагов папы, замышлявших убийства. Папа, которому выпала счастливая доля положить начало кресто-вым походам, был вынужден жить в мрачном дворце одного из своих покровителей и умер в укрепленном замке Пьерлеоне, стоявшем рядом с церковью Св. Николая in Carcere. Даже тело умершего папы могло быть перенесено в базилику Св. Петра только окольным путем, через Транстеверин.

Вскоре затем умер Климент III и позднее Генрих IV. Великая маркграфиня пережила всех своих знаменитых современников. Юный Конрад, забытый и покинутый, умер во Флоренции уже в 1101 г. Проследить участь, постигшую несчастного Генриха в Германии, и его дальнейшую борьбу здесь мы не имеем возможности; точно так же мы умолчим о гнусном восстании второго сына Генриха и о трагической кончине последнего. Генрих умер в Люттихе 7 августа 1106 г., по-прежнему отлученный от церкви, низложенный германскими князьями, жестоко преследуемый своим бесчеловечным сыном и окруженный лишь немногими друзьями, которые остались ему верны до конца. Т ело Генриха первоначально было погребено в Люттихской церкви; но затем священники-фанатики вынули тело из гробницы и отвезли его на один из пустынных островов Мааса. Какой-то монах-паломник, вернувшись из Иерусалима, приходил к этой печальной могиле и, плача, распевал надгробные псалмы. Будучи величайшим грешником, Генрих IV был вместе с тем и храбрым воителем. Судя беспристрастно и имея в виду в особенности первую половину жизни Генриха, каждый обвинит его в распущенности и в деспотизме. Но проступки Генриха отчасти объясняются теми неблагоприятными условиями, в которых протекала его юность, когда он, рано потеряв отца, явился предметом раздоров партий и их низких, корыстных расчетов. Борьба Генриха с одним из самых могущественных пап полна тех противоречий, на которые способен человек с неустойчивым характером; что же касается унизительного паломничества в Каноссу, то оно в значительной мере объясняется особенностями той суеверной эпохи церковных проклятий, когда внешние формы покаяния были весьма распространены и достоинство мужчины смирялось перед бичом священника. Отсутствие выдержки в Генрихе наряду со спокойной энергией Григория свидетельствует со всею очевидностью, что человек уподобляется ладье, носимой ветрами, как скоро он не несет в самом себе понимания своих прав и своего долга и когда ясно сознанная цель не руководит всеми действиями этого человека. Существование такой определенной цели, полученной преемственно, составляло огромное преимущество Григория VII, помимо других, которые он имел благодаря особенностям своего характера, ума и затем положения, которое он занимал в церкви. Королю Генриху его цель стала вполне ясной только впоследствии; но и тогда она затемнялась обстоятельствами, при которых народное религиозное чувство было настроено враждебно по отношению к королю. Как бы то ни было, неутомимая борьба Генриха, направленная против римского единодержавия, была действительно замечательна и дала право этому королю на вечную признательность со стороны его отечества; без этой героической борьбы Германия подпала бы под иго церковной тирании Рима. Генрих IV был предтечей Гогенштауфенов, и память о нем, как о великом борце, судьба которого была полна трагизма, сохранится навсегда в истории германского народа.

Мы закончим изложение истории гор. Рима в XI веке обзором умственно культуры того времени, хотя о ней можно сказать лишь немногое.

В X веке мы не видели в Риме ни одного литературного таланта; то же самое повторяется и в XI веке. Такое продолжительное отсутствие всякого умственного движения не может не казаться ужасным даже и в том случае, если принять во внимание, что этот период времени сопровождался кровавыми событиями. Между тем в остальной Италии начало новой культуры было положено уже с середины XI века. Начавшимся освобождением городов была пробуждена мысль горожан; первые попытки выйти из-под ига церкви были Сделаны светской школой: юриспруденция изучалась; торговля так же содействовала росту знаний и их распространению, а великие события уже сами по себе были таковы, что не могли остаться без описания. Только на Риме эти обстоятельства не отразились ничем; здесь все силы были поглощены великой борьбой за реформу; те папы, которые получили образование в Германии или в Галлии и стояли во главе этой борьбы, прилагали свои старания к тому, чтобы искоренить испорченные нравы среди духовенства, но совершенно не имели времени для того, чтобы внести в него просвещение. Ряд пап, занимавших Св. престол включительно до собора в Сутри (среди них были люди, стоявшие на такой низкой ступени умственного и нравственного развития, что даже сами римляне называли их идиотами), знаменует период глубокого варварства, и точно так же, как это было во времена Сильвестра II и Григория V, жизнь пробудилась в Риме снова только под влиянием германской и галльской образованности. Папы, стоявшие за реформу, и те наиболее выдающиеся кардиналы, которые примыкали к ним, были все чужеземцами.

Состояние римских школ нам совершенно неизвестно. Из документов мы знаем о существовании докторов права, схоластиков и магистров, но только в других странах, а не в Риме. Випон убеждал Генриха III следовать обычаю итальянцев посылать сыновей знати в школы; но едва ли в Риме мог он познакомиться с этим похвальным обычаем. Знать и горожане римские стояли по своему образованию ниже, чем в Болонье, Пизе, Павии и Милане, хотя в Риме все еще должны были существовать грамматические школы, в которых изучались древние авторы. Изучение грамматики было весьма распространено в Италии в то время, и искусный стиль, разукрашенный риторическими оборотами, очень ценился.

В изящной и научной литературе Рим занимал в XI веке, по сравнению со всею остальной Италией, тоже последнее место, как и в X веке. Пример каносского монаха Доницо, описавшего в стихах, – конечно варварских, – жизнь кликой маркграфини Матильды, и затем Вильгельма Апулийского, автора так стихотворной летописи геройских подвигов Роберта Гюискара (автора, оказавшегося если не Виргилием, то, во всяком случае, писателем, понимающим дело) – пример этих людей не вызвал подражаний среди римских монахов; лирические произведения Дамиани и Альфана Салернского прошли точно так же бесследно. Даже из надписей только немногие принадлежат этому времени. Между тем церковное пение уже должно было двинуться вперед с того момента, как Гвидо Араретинский, монах бенедиктинского монастыря Помпозы близ Равенны, изобретением нот положил начало гениальным открытиям, которыми человечество было освобождено от цепей варварства. Подвергнутый завистливыми собратьями-монахами гонению, этот первый в истории христианской культуры изобретатель должен был бежать из монастыря. Явившись таким образам вместе и первым мучеником в этой истории, Гвидо сам сравнивает себя с тем мастером, которого Тиберий приказал предать смерти за то, что он изобрел небьющееся стекло. Гвидо нашел приют сначала у Тебальда, епископа аретинского, а вскоре затем был призван в Рим невежественным Иоанном XIX. Ознакомившись в изложении Гвидо с его антифонаром и легко усвоив пение одного из стихов, Иоанн приказал применить замечательный метод Гвидо в латеранской певческой школе. Сохранилось письмо, в котором Гвидо рассказывает о своем торжестве. Осчастливленный монах покинул Рим, дав обещание вернуться, чтобы вести преподавание по своему методу. Возможно, что римляне не приложили достаточно стараний к тому, чтобы удержать у себя этого замечательного человека; но возможно так же, что Гвидо сам бежал, так как, по его словам, Рим представлял пустыню, зараженную болотной миазмой. В числе причин невежества римского духовенства один из кардиналов времен Григория VII отмечает, кроме нищеты, лишавшей духовенство возможности посещать школы других стран, так же и нездоровые условия Рима, пугавшие иноземных учителей. Во многих местах города образовались болота, так что Рим представлял собой настоящую могилу. Затем город не располагал никакими денежными средствами и нес на себе все бедственные последствия борьбы партий, а папский двор того времени не оказывал никакого покровительства наукам. В Рим не призывались ни Ланфранк Павийский, учитель Александра II, ни еще более знаменитый Ансельм Аостский, ученик Ланфранка и отец схоластической теологии. Разливая, как звезды первой величины, свет просвещения во Франции и по всему Западу, оба ломбардца остались в монастыре Бек в Нормандии и умерли, сменив один другого, в сане епископа Кентерберийского.