Чтение онлайн

«Головы королей и князей, – писал Григорий Фридриху, – склоняются к ногам священников, и христианские императоры должны подчинять свои действия не только одному римскому папе, но и другим представителям духовенства. Господь предоставил лишь себе суд над Святым престолом, суду которого во всем тайном и явном он подчинил весь мир. Всему миру известно, что миродержавный монарх Константин с согласия сената и народа города Рима и всего римского государства признал как право, что наместник верховного апостола есть повелитель во всем свете над духовенством и над всеми душами, а также имеет господство над всеми земными вещами и телами. И так как он признавал, что тот, кому Бог передал небесную власть над землей, должен быть правящим судьей и в мирских делах, то он передал римскому папе знаки императорского достоинства и императорский скипетр, город Рим со всем его округом, который ты хочешь отвратить от нас, соблазнив своим золотом, и империю на вечные времена. И считая нечестием, чтобы земной император пользовался властью там, где глава всей христианской религии поставлен правителем от небесного царя, он предоставил Италию в управление папе, а сам нашел себе местопребывание в Греции. Отсюда Святой престол передал империю немцам в лице Карла (который со смирением взял на себя это слишком тяжелое для римской церкви бремя), но, передав через коронование и помазание твоим предшественникам и тебе судебную и военную власть в империи, папа этим не отказался от своих верховных прав; ты же нарушаешь эти права папы и не меньше того нарушаешь и свою честь, и верность, не признавая твоего собственного творца». Можно ли в виду столь безумных положений, не оскорбляя справедливости, приписать всю вину этого великого раздора только императорам? Когда Григорий IX объявил, что папе принадлежит верховная власть над всем миром и что владение церковным государством есть только символический знак этой власти, то можно ли еще удивляться тому, что Фридрих решился уничтожить этот символ? Посланники всех городов были вызваны императором летом 1236 г. в Пиаченцу; римляне, еще сердившиеся на Фридриха и имевшие на то законное основание, не явились, за что Фридрих обозвал их выродками и колол им глаза тем, что Милан, упрямый враг империи, стал теперь выше Рима.

Всякий раз, как императоры нуждались в Риме, они льстили ему, вспоминая о его древнем высоком положении, как будто величие империи и теперь еще было сосредоточено в нем. Фридрих ссылался даже на Lex Regia, выводя из него всеобщую судебную власть, которая была ему передана римским народом, тогда как папа выводил свое владетельное право на Рим, Италию и Западную Европу из баснословного великодушия Константина, а свою верховную власть судьи над императором и королями основывал на полноте власти Христа. Как раз в это время римская знать прибавила к своим титулам еще один – античный. Благородные римляне, не смеясь над собой, стали называться «проконсулами римлян», когда они занимали высокую должность в городе или в провинции и заседали в качестве подест в городском совете какой-нибудь республики или в качестве ректоров управляли каким-нибудь округом папских владений. Слишком малое для честолюбия аристократии поле действия увеличилось, особенно со времени Иннокентия III, тем что папы посылали иногда благородных римлян в провинции в качестве легатов со светской властью, а еще более тем, что их выбирали подестами в среднеитальянские города Хотя старинный титул Consul Romanorum, который аристократы носили тогда когда они составляли политическую корпорацию, противополагавшуюся общине оставался еще в это время в употреблении, но он потерял свое важное значение с тех пор, как исчезли городские правящие консулы и консулами стали называться старшины цехов; значение это перешло теперь исключительно к присвоенному высшей аристократии титулу проконсула. Возможно, что, кроме того, наиболее выдающиеся представители аристократии начали употреблять этот титул для обозначения действительного отличия их в сенате, где они образовали нечто вроде палаты пэров. Это новое титулование было официально признано в первой трети XIII века как папами, так и императором.

Императорская партия нашла тогда себе главу в лице Петра Франджипане, сына Мануила и внука Оддо. Фридриха упрекали в том, что он подкупил этого проконсула и других аристократов, чтобы возбудить беспорядки, которые снова приняли характер городской войны. Но папская партия имела сильную опору в сенаторе; замок Петра у арки Тита, Turrus Cartularia, был взят приступом и разрушен, так что Петр искал спасения в бегстве. Едва восстановилось в марте 1237 г. спокойствие, как происшедшее в мае переизбрание Иоанна Поли в сенаторы послужило поводом к новым возмущениям, потому что народная партия противопоставила ему Иоанна Цинтия, сторонника императора. Партии сражались в городе до тех пор, пока Поли, осажденный в башне Конти, согласился на то, чтобы его соперник остался сенатором. Иоанн Цинтий силой оружия сдерживал противную партию, поставил стражу к городским воротам и старался помешать возвращению папы, чего настойчиво требовала часть утомившихся римлян. Нападение на Капитолий заставило его пойти на уступки, после чего Иаков Капоччи, сын знаменитого Иоанна и брат кардинала Петра, был послан в Витербо, чтобы пригласить Григория IX возвратиться в Рим. Папа прибыл в октябре 1237 г. Народ встретил его с шумной радостью, и сам сенатор торжественно вышел ему навстречу.

Корабли привезли голодному городу хлеб и вино, распределение которых по кварталам производилось через священников. Более 10 000 фунтов золота наличными деньгами стоило папе его возвращение и примирение с Римом, Нищета в городе росла; уже Иннокентий III должен был снова ввести в Марках раздачу денег и хлеба, как это делалось в старину, и его биограф насчитывал во время одного голодного года 8000 известных нищих. В Риме существовала многочисленная задолжавшая и обедневшая чернь дворянского происхождения, составлявшая главный элемент городских революций: и вообще народ был так беден, что не мог долго переносить отсутствия папской курии с ее богатствами. Может быть, снова осчастливленные Григорием IX римляне и в самом деле издали эдикт, согласно которому впредь никакой папа не мог оставлять города.

Тем временем Фридрих II вел победоносную войну с ломбардцами. 1 ноября 1236 г. он взял приступом Виченцу и посадил там синьором самого смелого главу гибеллинов Эццелина, сына Эпцелина Монаха. Австрийские дела заставили его в ту же зиму вернуться в Германию, где его второй сын Конрад был избран в Вене римским королем на место свергнутого Генриха. В августе 1237 г. император собрал близ Аугсбурга свое войско для похода в Италию. Он известил сенат, консулов и римский народ о своем возвращении. Сам он прибыл в сентябре, после того как Эццелин уже в феврале занял сильную Падую. Мантуя сдалась 1 октября, и великая победа при Картенуово 27 ноября отомстила за несчастную битву при Леньяно. Императорские войска разбили там храбрые войска Милана и его союзников при боевом крике: «Miles Roma! Miles imperator!» Империя восторжествовала еще раз.

Казалось, что на кровавом поле Картенуово все было потеряно для итальянского гражданства, – Констанцский мир и все достигнутое в течение столетия. Император вступил в Кремону вместе с захваченной миланской знаменосной колесницей, которую вез белый слон, а взятый в плен миланский подеста Пиетро Тьеполо, сын венецианского дожа, был выставлен напоказ, прикованный цепями к мачте этой колесницы. Римские послы были свидетелям и триумфа императора; они известили его о возвращении папы, а он поручил им действовать в его, императора, интересах.

Полный сознания значения своей победы, он послал римскому народу остатки миланской колесницы и много захваченных знамен для хранения их в Капитолии. Колесница (Carrocium) признавалась в особенности палладиумом городов. Богато украшенная колесница, которую везли волы и на которой возвышалось знамя с золотым крестом и колоколом, вывозилась на поле битвы как священный символ республики и охранялась избранным отрядом воинов, решившихся на смерть. На ее потерю смотрели как на величайшее несчастье или величайший позор для чести города. Фридрих послал этот необыкновенный подарок в сопровождении письма к римлянам, где он говорил тоном древнего триумфатора напыщенными стихам и сочиненными каким-нибудь придворным поэтом в его лагере. Папа с неудовольствием смотрел на ввоз этих трофеев, но он не мог помешать их торжественной встрече императорской партией. Добыча, взятая у Милана, была выставлена в Капитолии на поспешно воздвигнутых античных колоннах. На них была сделана надпись, которую еще и теперь можно видеть на лестнице консерваторского дворца, где она вделана в стену. Так еще украшали римляне свой покрытый мхом Капитолий знаками победы; но эти трофеи, городской колокол, цепь или замок от городских ворот Тускулума, Тиноли и Витербо и, наконец, колеса знаменитой колесницы вызвали бы громкий смех древних завоевателей вселенной. Императорской партии одно время удалось взять верх, когда папа в июле 1238 г. опять отправился в Ананьи. С этих пор в Риме иногда бывало по два сенатора, из чего следует заключить, что одного из них назначала гибеллинская партия; впоследствии это сделалось правилом. Между тем гвельфы так хорошо оборонялись, что Григорий IX мог вернуться в октябре 1238 г. и принудить своих противников к покорности. Бывшие до сих пор сенаторами Иоанн Поли и Оддо Петр и Грегории ушли, и Иоанн де Юдиче был назначен папской партией единственным сенатором.

Он энергично выступил против гибеллинов и сломал их башни, а с ними вместе и многие прекрасные памятники древности, причем уничтожил, по-видимому, и часть дворца цезарей.

Победа при Картенуово не имела ожидаемых последствии. Хотя упавшие духом миланцы и другие горожане обещали полное признание власти империи – вассальное подданство, отказ от Констанцского договора и расторжение союза но совершенно ослепленный император требовал безусловного подчинения; тогда благородные граждане приняли геройское решение до последнего человека защищать свою свободу. Стойкое сопротивление городов еще раз спасло папство и скоро император, казавшийся итальянцам лишь безграничным деспотом, увидел что счастье от него отворачивается. Даже присоединение к нему короля Конрада в июне 1238 г. не принудило Брешию к сдаче; горожане не только выдержали убийственную осаду, но и заставили императора отступить от города, что уменьшило его престиж. Стараниями папы был заключен также союз двух великих морских городов, Генуи и Венеции, тогда как в Риме гвельфская партия снова приобрела господство.

Все это побудило Григория вторично начать борьбу со своим могущественным противником и открыто стать на сторону ломбардцев, хотя он и не имел никакого права вмешиваться в борьбу императора с мятежниками против империи. В казавшийся благоприятным момент он сам вызвал самую ожесточенную из войн, бывших между государством и церковью, и заставил Фридриха, как зачинщика, защищаться. Он еще раз 20 марта отлучил его от церкви без фактических основании, и на этот раз римляне не мешали ему. Манифестом он объявил всему христианскому миру об отлучении императора и освободил от присяги его подданных. В старательно составленном перечне грехов Фридриха он прежде всего выставляет то, что император подстрекал город Рим к восстанию против церкви, тогда как в действительности он в 1234 г. спас господство Святого престола.

Когда император в Падуе получил известие об этом объявлении воины, он созвал сейм и через своего канцлера Петра изложил в блестящей речи доказательства своей правоты и неправоты Григория; затем он выпустил в свет свой манифест. Римлян он упрекал в том, что они не помешали опрометчивому поступку папы: «Нам больно, – писал он им, – что римский священник позволил себе в самом Риме нагло клеветать на римского императора, строителя города, благодетеля народа, и граждане при этом не оказали ему никакого противодействия; нам больно, что во всем роде Ромула, между всеми благородными и квиритами, в числе стольких тысяч, не нашлось ни одного человека, который бы возвысил недовольный голос против сделанной нам несправедливости, а мы еще только что присоединили к бывшей в городе военной добыче от древних триумфов новые трофеи наших побед». Он призывал римский народ единодушно восстать в отмщение общей обиды и защитить императора под страхом в противном случае его немилости.