Чтение онлайн

Вид, который имел город после этого акта правосудия, должен был быть ужасен, но Рим, как и другие города, был привычен к таким разрушениям. Граждане того времени никогда не наслаждались ощущением безопасного и благоустроенного отечества. Они постоянно ходили среди развалин и почти каждый день видели, что к ним прибавляются новые развалины. Варварское разрушение домов было столь же обыкновенным делом, как любое полицейское распоряжение в наши дни. Средневековые города находились в состоянии постоянной революции, и улицы, стены и жилища отражали в своем быстром изменении характер партийной свирепости и беспокойство вечно изменчивого управления. Как только народ где-нибудь поднимал восстание, так он разрушал дома врагов; когда один род воевал с другим, то разрушались дворцы побежденной стороны; когда государственная власть изгоняла виновных, то их жилища подвергались разорению; когда инквизиция находила в каком-нибудь доме еретика, то этот дом по распоряжению государственной власти сравнивался с землей; если войско овладевало неприятельским городом, то разрушало стены, если только не обращало в развалины и сам город. После знаменитой битвы при Монтаперто озлобленные гибеллины только благодаря великодушному негодованию великого гражданина были удержаны от разрушения Флоренции; и еще в конце XIII века гнев папы ровнял с землей целый город. Бонифаций VIII велел посыпать солью развалины Палестрины, как когда-то Барбаросса сделал то же с Миланом.

Одновременно с гибелью своих башен погибли и владевшие ими дворянские роды, так как многие магнаты искупили свою вину изгнанием, конфискацией имений и смертью от руки палача. Зато спокойствие и безопасность царили теперь в городе и в Кампаньи, где разбойничий сброд был истреблен. Бранкалеоне управлял, внушая страх и любовь, но недолго. Он заболел лихорадкой во время осады Корнето, города, имевшего важное значение как хлебный рынок и отказавшего ему в присяге на подданство; он велел перевезти себя в Рим и умер в Капитолии в расцвете жизненных сил в 1258 г. Единогласное суждение современников прославило Бранкалеоне д'Андало как непреклонного мстителя всякой несправедливости, строгого друга закона и защитника народа – лучшая похвала правителю того времени. В этом великом гражданине Болоньи, практическом питомце тамошней школы правоведения, снова возродился античный дух и блестяще проявилась республиканская сила этой эпохи. Для его славы в потомстве достаточно уже того, что он был в состоянии в течение многих лет водворять порядок в расстроенном городе и дать ему свободу, основанную на законе. Если бы он правил дольше, то он внес бы большие изменения в отношения города к папе, и даже продолжительная тирания подобного человека могла бы быть только благодетельна для римлян.

Народ необыкновенным образом почтил память своего лучшего сенатора: его голова в виде реликвии была положена в драгоценную вазу и для увековечения его памяти выставлена на мраморной колонне. Это был странный апофеоз, но все же такой трофей более украсил Капитолий, чем миланский Каррочиум. Теперь воспоминание о Бранкалеоне исчезло в Риме, где о нем не говорит никакой памятник ни какая надпись. Сохранились только его монеты. На одной стороне их находится изображение идущего льва и имя Бранкалеоне, на другой – Roma на троне с ша ром и пальмовой ветвью в руках и надпись «Рим – глава мира». Таким образом имя сенатора было в первый раз поставлено на римских монетах, и они были отмечены только светскими символами, без употреблявшегося до сих пор изображения св. Петра или его имени.

Избавившись в своем владении от самого могущественного своего врага, папа надеялся снова восстановить в Риме господство Святого престола. Он отправил в город послов и запретил выбирать нового сенатора без своего согласия. Но римляне только смеялись над его приказанием. Умирая, Бранкалеоне советовал им выбрать ему в преемники его собственного дядю; таким образом, сенатором был назначен Кастеллано дельи Андало, бывший до сих пор претором в Фермо. Напрасно папа требовал осуществления своего избирательного права; напрасно он говорил, что даже как простой римский гражданин он имеет голос при выборе сенатора. Александр IV находился в это время в Ананьи; он не возвращался уже больше в Рим. По примеру своего племянника Кастеллано тоже обезопасил себя заложниками, но его положение было труднее, и падение его было неизбежно. Изгнанная аристократия так же, как и папа, подкапывались под его власть, так что он только при постоянной борьбе мог продержаться до весны 1259 г. Подкупленная чернь восстала против дяди Бранкалеоне; изгнанный из Капитолия Кастеллано бросился в одно из римских укреплений и мужественно сопротивлялся здесь нападающим. Теперь под влиянием папы опять были выбраны два местных сенатора: Наполеон, сын знаменитого Матеуса Рубеуса из дома Орсини, и Рихард, сын Петра Анибальди. Хотя с этой реставрации старинной системы гвельфская партия снова вошла в силу, однако и эти сенаторы продолжали охранять независимость Капитолия. Они возобновили заключенный еще Бранкалеоне и Эмануэлем де Мадио мир с Тиволи в таком окончательном виде, что этот город навсегда отдавался в вассальную зависимость римскому народу. После этого он не только платил ежегодную дань в тысячу фунтов, но и получал назначенного римским общинным советом подесту с титулом графа. Он сохранил, однако, право жить по своим статутам и назначать себе седиалиса, или городского судью, Capitaneus Militiae, или народного трибуна, и других городских должностных лиц.

Кастеллано, сложивший оружие, томился в тюрьме и так же, как раньше его племянник, был огражден от смерти только римскими заложниками, которых он держал под охраной своих друзей в Болонье. Так как римляне опасались за судьбу этих мальчиков, то они обратились к папе с просьбой защитить их. Поэтому Александр потребовал от болонской общины, чтобы она взяла этих заложников под свою собственную охрану, но она отказалась, вследствие чего папа наложил через витербского епископа интердикт на Болонью. Кастеллано спасло наконец замечательное движение в итальянских городах, последовавшее за падением Эццелина и его дома. Этот вошедший в пословицу средневековый городской тиран мало-помалу приобретал господство над самыми значительными общинами Ломбардии. Никакие обольщения со стороны пап не могли заставить зятя Фридриха изменить своим принципам и перейти на службу церкви, которая за эту цену простила бы ему всякое преступление. После геройского сопротивления 27 сентября 1259 г. он попал во власть соединившихся его врагов. Историки описывают последнюю борьбу этого необыкновенного человека, в котором условия того времени превратили стремления к высокой добродетели в дьявольские преступления, так что он сделался бессмертным, как Нерон своего времени. Они изображают ликование людей, стекавшихся, чтобы насладиться видом пленного тирана, и сравнивают этого страшного человека с сидящим в молчании филином, вокруг которого шумит рой обыкновенных птиц. Эццелин умер, отягощенный тройным проклятием, полный молчаливого презрения к миру, к папству и к собственной судьбе, предсказанной ему астрологами; он умер 7 октября 1259 г. в замке Сончино, где и был похоронен с честью. Ужасна была судьба его вновь отпавшего от церкви брата Альбериха, который после отчаянного сопротивления в башне Св. Зенона сдался со своими семью сыновьями, двумя дочерями и женой. Вся его семья была задушена у него на глазах, а сам он привязан был к лошадям, которые волочили его до смерти.

Страшная гибель дома Романе присоединилась к другим ужасам, заставив уже переполненные чувства людей выступить через край. Беспрерывные войны и бедствия посещали города. «Душа моя ужасается, – пишет один хроникер того времени, – рассказывать о страданиях моего времени и его гибели, так как вот уже двадцать лет прошло, как из-за раздора между церковью и империей итальянская кровь льется рекой». Электрический удар вдруг прошел по человечеству и направил его к покаянию; бесчисленные толпы с жалобными криками появились в городах; сотни, тысячи, даже десятки тысяч шли процессиями, бичуя себя до крови, и следовали дальше. Один город за другим захватывались этим потоком отчаяния, и скоро горы и долины огласились горестным воплем: «Мир! Мир! Господи, помилуй нас!» Многие историки того времени с удивлением говорят об этом поразительном явлении; все согласны в том, что эта моральная буря прежде всего началась в Перуджии и потом перешла в Рим. Она захватывала людей всех возрастов и все общественные классы. Даже пятилетние дети бичевали себя. Монахи и священники брали крест и проповедовали покаяние; древние отшельники выходили из своих гробниц в пустыне, впервые появлялись на улицах и проповедовали покаяние. Люди сбрасывали с себя платье до пояса, покрывали голову монашеским куколем и брались за бичи. Они шли сомкнутыми рядами один за другим или попарно, ночью со свечами, босые в зимний мороз; с наводящими ужас песнями они обходили кругом церквей; с чем падали ниц перед алтарями; бичевали себя под пение гимнов о страстях Господних с неистовством, похожим на безумие. Иногда они бросались на землю, иногда поднимали свои голые руки к небу. Тот, кто их видел, должен был быть каменным, чтобы не делать того же, что и они. Раздоры прекращались; ростовщики и разбойники предавали себя в руки правосудия; грешники признавались в грехах; тюрьмы отворялись; убийцы шли к своим жертвам, давали им в руки обнаженный меч и умоляли убить их, но эти с отвращением отбрасывали от себя оружие и со слезами падали к ногам своих обидчиков. Когда эти страшные бродячие толпы направлялись в другой город, то они обрушивались на него, как грозовая буря, и таким образом, болезнь бичующихся братьев передавалась, как зараза, все дальше из одного города в другой. В Рим они пришли поздней осенью 1260 г. из Перуджии, и даже суровые римляне впали в экстаз. Их тюрьмы отворились, и таким образом, Кастелано д'Андало ушел из Рима в свой родной город Болонью.

Появление бичующихся есть один из самых потрясающих феноменов Средневековья. В благочестивом неистовстве крестовых походов высказалось вызванное подобным же продолжительным беспорядком, вследствие борьбы империи с церковью, страстное стремление человечества к своему спасению; в бурном явлении бичующихся 1260 г. повторилось то же стремление. Страдающее человечество соединило в глубине своей души впечатления поражавших его событий: ереси, инквизиция и костры, фанатизм нищенствующих монахов, татары, свирепая борьба двух мировых властей, неистовства партий, опустошительная междоусобная война во всех городах, такая тирания, как тирания Эццелина, голод, чума, проказа – таковы были бедствия, бичевавшие тогдашний мир. Демоническое шествие флагеллантов было народным выражением общего бедствия, отчаянным протестом и наложением на себя покаяния, по собственному почину, тогдашним обществом, которое так же сильно было охвачено эпидемическим массовым чувством, как и поколение крестовых походов. В столь мрачном покаянном виде человечество прощалось с эпохой мировой борьбы между церковью и империей. В конце этой эпохи явился гений, бывший ее плодом. Это был Данте, воздвигший средневековому миру единственный в своем роде памятник. Его бессмертное творение подобно чудному собору с готическими башнями, на зубцах которого видны выдающиеся образы того времени, императоры и папы, еретики и святые, тираны, старые и новые, ученые и творцы, рабы и свободные, стоящие в рядах вокруг кающегося человечества, дух которого ищет свободы.

Изнуренная итальянскими войнами Германия впала в состояние внутреннего разложения и бессилия, из которого старая империя уже не поднялась никогда. Немецкая корона после гибели Вильгельма Голландского в войне с фризами (28 января 1256 г.), пренебрегаемая разъединенными князьями, продавалась тому, кто дороже давал. Ослабевшее национальное чувство перенесло возведение на престол великих императоров двух чужеземных государей – Ричарда Корнваллийского и Альфонса Кастильского, но общее истощение было так велико, что двойное избрание, делавшее пап снова третейскими судьями в Германии, не вызвало уже никакой борьбы. Эти иноземные короли без сопротивления признали судебную власть пап над империей и являлись на ее развалинах лишь образами, отражающими ее глубокий упадок.

Счастливее был Манфред в Сицилии, на земле которой уже не было ни одного папского наемника. Он стремился к короне и получил ее. На основании распространенного, по всей вероятности с намерением, и искусно использованного слуха о смерти Конрадина он короновался как король 10 августа 1258 г. в Палермо. Хотя это действие было явным присвоением прав настоящего наследника, однако оно отвечало требованиям страны, и обстоятельства вынуждали и оправдывали его: оно находило себе оправдание и в примере Филиппа Швабского, который таким же образом из опекуна своего племянника сделался похитителем его короны. Протестовавшим посланникам Конрадина Манфред вполне основательно заявил, что владычество над Сицилией живущего в отдаленной Германии ребенка было невозможно, что Сицилия может повиноваться только туземному государю, что сам он по рождению и воспитанию итальянец и желает владеть, как законный монарх, королевством, которое он отвоевал своим мечом у двух пап, что после его смерти Конрадин может быть его наследником. Коронование Манфреда было таким актом, который сделал его врагом легитимных притязаний Гогенштауфенов на Сицилию и заставил его не допускать последних к итальянским границам и охранять национальный принцип Италии. Политическая связь ее с Германией таким образом, уничтожалась, и создавался тот порядок вещей, к которому стремились гвельфы. Когда Манфред из наместника Конрадина сделался его врагом и из представителя Германии – национальным итальянским государем, то благоразумие, может быть, требовало от Александра IV признать его при благоприятных условиях королем – ленником церкви, как раньше один из пап сделал это по отношению к норманну Рожеру, когда он стал королем Сицилии. Но Манфред хотел быть не ленным правителем, а самостоятельным монархом, и последствием его коронования было признание папой недействительным этот акт, новое отлучение и наложение интердикта на всех епископов и города, которые его признают. Ненависть папской курии к роду Фридриха оставалась непримиримой; она основательно подозревала, что Манфред навсегда останется врагом папских притязаний и до тех пор не успокоится, пока не достигнет королевской власти над Италией и не возложит на себя императорскую корону.

Несколько раз возобновлявшиеся попытки примирения разбились также о требование папы удалить из Италии сарацин. Постоянное пребывание этой магометанской колонии в Апулии напоминает историю того времени, когда арабы из своих разбойнических замков на Гарильяно наводили страх на Италию. Фридрих II поселил в Лучерии их сицилийских соплеменников в качестве постоянно готового к бою лагеря отличных стрелков из лука. Монахи-проповедники, которых к ним несколько раз посылал Григорий IX, не обратили их. Имя Аллаха после этого, как и раньше, продолжали произносить с высоты башен, и ученые книжники продолжали в мечетях изъяснять Коран. Фридрих составил свою гвардию из сарацин и безо всякого предубеждения возвел многих мусульман на высокие должности. Эти магометане жили благодаря терпимости Гогенштауфенов и оставались им верными. Если показание английского хроникера, что их было 60 000 человек, способных к бою, и преувеличено, то все же они были достаточно многочисленны, чтобы их присутствие могло беспокоить папу. В войнах Гогенштауфенов против церкви они были единственным постоянным войском, самыми энергичными бойцами и самыми беспощадными истребителями их врагов. Будучи недоступны действию церковного отлучения, они убивали священников и нищенствующих монахов, сжигали без угрызения совести церкви и монастыри и уничтожали взятые ими города, как, например, Альбано и Сору при Фридрихе II, как Арриано при Манфреде. Их колония в Южной Италии была для пап занозой в сердце. Александр IV требовал их удаления, но Манфред был обязан своим спасением исключительно их верности и своими первыми успехами – их лукам и стрелам. Он взял их под свою защиту и, подобно своему отцу, постоянно вызывал новые отряды арабов, приходившие с берегов Африки, чтобы наниматься на службу в его войска. Папы называли его султаном и союзником язычников, и их проповедь крестовых походов была всегда направлена одновременно против Манфреда и против сарацинов Лучерии.

После своего коронования он вступил в новую эпоху своей жизни. Он скоро приобрел влияние в Средней и Северной Италии; его могущество принимало широкие размеры. Его занимала мысль соединить Италию под своим скипетром, как национального короля, хотя выполнение ее встречало бесконечные затруднения. Разрыв с Конрадином и Германией сблизил его с гвельфами: он вступил в союз, возникший в результате падения Эццелина, и заключил договоры с Генуей и Венецией. Одна ко скоро оказалось, что гвельфская партия уже не была настоящей национальной партией, потому что она находилась в союзе с тем самым папством, которое продавало Италию иноземным правителям. Измена пап стране подняла национальное чувство всех патриотически настроенных итальянцев, и в течение некоторого времени Манфред был самым желанным человеком в Италии. Он мог стремиться даже к императорской короне, бывшей для него высшей целью. Так как он предвидел, что примирение с папой будет невозможно, то он вернулся к традициям своего дома и повел вместе с гибеллинами борьбу против церковного государства. Он назначил Уберто Паллавичини, главу гибеллинов в Северной Италии, своим капитаном в Ломбардии, генуэзца Парсиваля Дориа своим наместником в Сполето и в Марках и Иордана д'Англано, графа С.-Северино, своего кровного родственника, наместником в Тоскане. Эта страна, в которой центральным гибеллинским пунктом была Сиена, присягнула Манфреду как верховному владетелю и протектору со дня знаменитой битвы при Монтаперто. Граждане Сиены, соединившись с изгнанными флорентийскими гибеллинами, бывшими под начальством их главы великого Фарината дельи Уберти, и поддержанные немцами под начальством Иордана д'Англано, уничтожили здесь на берегах Арбии 4 сентября 1250 г. союзных гвельфов. Могущественная Флоренция отворила ворота гибеллинам и присягнула представителю Манфреда, графу Иордану: событие, имевшее тяжелые последствия. Оно уменьшило власть пап; оно рассеяло гвельфскую партию и сделало ее непримиримым врагом Манфреда; оно привязало его вполне к гибеллинам, в объятия которых он теперь бросился. Оно уничтожило для него возможность примирения с церковью, которая в своем бедствии призвала на помощь иноземного деспота, но оно тотчас же создало для Манфреда новое прочное положение в Средней Италии, откуда он мог угрожать папе и держать в тревоге все церковное государство вплоть до ворот Рима.