Чтение онлайн

Достаточно, однако, привести одно свидетельство из Клавдиана, чтобы убедиться в том, что такие картины опустошения Рима были просто преувеличением. Это именно то место, в котором поэт рассказывает, как он в 503 г., стоя на Палатине, указывал вступившему в город Гонорию те самые храмы, богов и пенатов, которые ему, Клавдиану, когда он был еще мальчиком, в первый раз были указаны Феодосией, отцом Гонория.

«Высоко возносит под Рострой Региа свою вершину и взирает на окружающие ее во множестве храмы; и, как стражи, стоят вокруг нее многочисленные боги. Красотою блещут высоко парящие над Тарпейской скалой великаны под кровлей Громовержца, художественной резьбы врата и как бы несущиеся в облаках статуи множества храмов, надвигающихся друг на друга и сжимающих сам воздух. Бронзовые изображения возвышаются на ростральных колоннах, и здания покоятся на исполинском фундаменте, в котором как бы сливаются природа и искусство; бесчисленные арки сверкают военною добычей, и блеск бронзы и повсюду разливающиеся лучи сияющего золота ослепляют глаза».

Борьба с язычеством, которую к тому времени христианство уже давно стало вести в открытой форме, должна была, конечно, немало изменить языческий вид Рима. Со времени эдиктов Константина этой борьбе насчитывалось уже 80 лет; в восточных провинциях были уничтожены многие храмы, и в самом Риме некоторые из них были разорены во время народных возмущений. Точно так же должны были погибнуть сотни статуй от ненависти христиан. Но полному уничтожению сокровищ Рима препятствовали законы императоров, почтение к величию города и его прошлому и значительная власть языческой аристократии, которая в сенате все еще была многочисленной. Римляне так ревностно и с такой любовью охраняли свои памятники, что заслужили похвалу историка Прокопия, писавшего 150 лет спустя после Гонория: «Хотя римляне долго находились под варварской властью, тем не менее, они сохранили здания города и большую часть его украшений, поскольку это было возможно и поскольку сами сооружения, по своей величине и солидности, могли противостоять времени и недостатку присмотра». Во всяком случае, римляне-христиане не могли разделять той страсти к разрушению, которая владела такими чужеземцами, как Августин и Иероним; к чести их патриотических чувств надо признать, что только очень немногие из римлян-христиан в своем отвращении к культу идолов доходили до того, что решались отнять у Рима те чудеса, которые были воздвигнуты их знаменитыми отцами и освящены временем.

Кроме того, на обязанности городского префекта лежало наблюдение за публичными зданиями, статуями и триумфальными арками и вообще за тем, что служило к публичному украшению Рима. В распоряжении префекта были определенные доходы, из которых должен был производиться необходимый ремонт зданий, и еще в 331 или 332 г. римский сенат приказал реставрировать храм Согласия в Капитолии. Ни Константин, ни его сыновья не были страстными врагами древних богов, от которых они отреклись отчасти из государственной мудрости, и ряд эдиктов всех последующих императоров доказывает, что последние заботились безразлично о всем, что составляло красоту Рима, относилось ли то к языческому культу или к городским надобностям населения. Законы запрещали префектам и другим должностным лицам возводить новые здания в Риме и предлагали иметь заботу о сохранении старых зданий. Теми же законами воспрещалось брать камни у старых памятников, разорять их фундаменты, снимать с них мраморную обкладку и пользоваться всем таким материалом для новых построек. Что же касается, в частности, храмов, то на разрушении их императоры менее всего могли настаивать. Такие попытки встретили бы сопротивление в обычаях, глубоко укоренившихся в народной жизни. И, предписывая оберегать храмы, императоры ограничились тем, что приказали запереть храмы и издали законы, по которым каждый, посещавший храм для моления, так же как и приносивший языческие жертвы, подвергался наказанию. Когда же христиане стали расхищать храмы и гробницы, на что они могли отважиться за стенами города и в Кампанье, то в предупреждение таких случаев были изданы эдикты. «Хотя, – говорит Констанций в 343 г., – всякое суеверие должно быть совсем уничтожено, мы хотим, однако, чтобы здания храмов, находящихся вне стен, оставались нетронутыми и неповрежденными. Так как некоторые храмы положили начало цирковым зрелищам и упражнениям, то не приличествует разрушать то, что составляет основу торжества древних игр римского народа».

Юлиан, запоздалый греческий герой и философ, молодой и пылкий, воодушевленный великими образами древности, проникнутый отвращением к фанатикам-священникам, которые оттолкнули его от христианства своим педантизмом и навязчивостью, и движимый возвышенным стремлением к древнегреческому миру, пытался вернуть к жизни даже древних богов. Преследуемыми и угнетенными теперь были приверженцы старинной веры, и за их права восстал Юлиан. В том перевороте, который произвело новое учение во всей жизни, вместе с богами Эллады, как полагал Юлиан, должны были погибнуть наука, искусство и литература, – высшие сокровища человечества. От языческих философов Афин и Азии он заимствовал аристократические учения древней мудрости, но эти учения остались мертвым знанием, не имевшим животворной силы. Ни герои Гомера, ни философы Афин не могли более восстать на страстный призыв этого императора. По его приказанию старые храмы были снова открыты или восстановлены, и поседевшие жрецы, которым он вернул их привилегии и льготы, снова стали приносить жертвы Митре, Палладе и Юпитеру; но эта реакция могла породить лишь кратковременный фанатизм, но не вызвать истинного воодушевления. Юлиан отвернулся от взошедшего уже Нового Солнца человечества и с своенравным упорством молился погибавшему Гелиосу греков. И оба они, и Юлиан, и Гелиос, погибли вместе; Юлиан умер, как говорят, воскликнув: «Ты победил, о Галилеянин!» Упорная борьба Юлиана с великой христианской революцией была в действительности трагическим умиранием древней жизни. Предпринятая Юлианом реставрация окончилась вместе с ним, как необоснованная и неразумная, и тем большую силу приобрела религия Христа. Полные мщения, поднялись тогда христиане всего мира. Толпами, как бы проповедуя крестовые походы против храмов и статуй, предводимые фанатиками-монахами, выступили они в провинциях на войну с памятниками. И в течение немногих десятилетий роскошные святыни были разрушены в Дамаске и Ефесе, в Карфагене и Александрии; в последней в 391 г. было сожжено блистательное чудо востока, Serapeum, со всеми его сокровищами искусства, причем мир, в противность ожиданиям египтян, не обратился в хаос. Язычники были в отчаянии. Начальствующие лица, которые отчасти сами еще держались старой веры, вначале прибегли к исключительной мере: они поставили к храмам, которым угрожала опасность быть разрушенными, как стражу, христианских солдат. Но эту меру, как несправедливую в отношении к христианской религии, Валентиниан отменил эдиктом, изданным в Милане в 365 г. на имя Симмаха, префекта города. При этом Валентинианом руководила, конечно, не столько враждебность к язычеству, сколько любезность по отношению к епископам, так как он, как и Валент, оставался верен римским началам религиозной веротерпимости.

Сын Валентиниана, Грациан, первый из римских императоров лишил верховного жреца его традиционного почета и знаков его достоинства и выступил решительным противником язычества. Древнюю религию предков римский народ, поскольку он состоял из бедных и средних классов, охотно заменил новым высоким учением, являвшимся утешением для всех угнетенных и несчастных. Но сильное меньшинство римской аристократии упорно держалось культа отцов. В числе этих приверженцев язычества были и такие люди, которые отличались высокой честностью, были проникнуты к величию Рима горячей любовью, были богаты, имели за собой большие заслуги, оказанные ими государству, и принадлежали к самым знатным фамилиям.

Гордость некоторых сенаторов возмущалась также при мысли, что они должны иметь одного, общего с плебеями бога, демократические же и коммунистические основы христианства – идеи равенства и братства, которыми уничтожалась разница между господином и рабом, – противоречили законным аристократическим установлениям. Аристократия справедливо видела в христианстве социальную революцию, которая должна была привести к гибели само древнее государство. Воспитанные на античной литературе и философии и проникнутые благоговением к духу древности, многие ораторы и писатели твердо держались язычества. Таковы были: на Востоке Либаний и Зосим, в Риме Симмах, Аммиан, Евтропий, Авзоний, Клавдиан, Макробий и другие.

В 382 г. Грациан издал приказ удалить из дома сената алтарь Победы, и вот у этого религиозного и политического символа величия Рима произошла замечательная борьба, представляющая одну из самых трогательных сцен трагедии умиравшего язычества. Победу изображала медная статуя крылатой девы высокой красоты; в руке у девы был лавровый венок, и она стояла на шаре, изображавшем мир. Это образцовое произведение Тарента Цезарь некогда поставил в своей курии Юлии над алтарем; Август украсил его добычей, взятой в Египте, и с той поры каждое заседание сената было открываемо принесением жертвы народной святыне, «девственной защитнице государства». Однако впоследствии алтарь Победы был удален Констанцией из сената, но Юлиан вернул его на прежнее его место. Когда теперь Грациан снова велел убрать алтарь, сенаторами-язычниками овладело патриотическое горе, и они несколько раз посылали ко двору в Милан префекта и жреца Квинта Аврелия Симмаха, благородного мужа знаменитого рода и главу языческой партии, просить о восстановлении охранительницы римского государства. Полная чувства речь, которая была составлена Симмахом во второе посольство в 384 г., но не была им произнесена, является последним официальным протестом погибавшего язычества. «Мне представляется, – говорил этот знаменитый римлянин императорам Грациану и Валентиниану II, – что Рим стоит перед вами и говорит вам: цвет государей, отцы отечества, сохраните благоговение к моему алтарю, к которому меня привела святая религия. Пусть будет позволено мне следовать вере отцов; вы не раскаетесь в том. Я свободен, и дайте мне жить сообразно моему пониманию. Этот культ покорил моим законам мир, эти мистерии охранили стены от Аннибала и Капитолий от семнонов. Должен ли был я уцелеть для того, чтоб меня в глубокой старости учили? Это было бы слишком позорным уроком для старости».

Полное отчаяния красноречие великого жреца Юпитера, уже утратившего свою силу, было побеждено новым духом времени и ораторским искусством святого Амвросия, великого епископа миланского. Имея в виду этот спор, Пруденций написал послание, в котором Рим, как бы обращаясь к императорам Аркадию и Гонорию, пророчески предсказывает, что христианская религия даст ему новую жизнь и второе бессмертие. Третья попытка древнеримской партии при императоре Феодосии была также безуспешна. После семи неудачных посольств за время четырех императоров сенату, однако, совершенно неожиданно довелось увидеть алтарь Победы торжественно восстановленный, когда Валентиниан II был убит в 392 г. Франком Арбогастом. Оратор Евгений, возведенный на престол названным могущественным министром и генералом, поспешил обеспечить себе поддержку в приверженцах язычества. Сам Евгений был христианином, но главой возвысившей его партии был пользовавшийся общим почетом сенатор Никомах Флавиан, ревностный язычник. Он немедленно же принялся восстановлять старую религию. Древний культ был разрешен; низвергнутые статуи Зевса были снова воздвигнуты, и алтарь Победы по-прежнему поставлен в курии. Рим снова увидел древнее торжественное чествование богов, так как Флавиан, бывший консулом в 394 г., совершал празднества в честь Изиды, Magnae Matris, и публично приносил очистительные жертвы, а Евгений нисколько этому не препятствовал. Правда, он не решился вернуть отобранное Грацианом в 383 г. имущество храмов, необходимое для языческого служения, но все-таки подарил это имущество Флавиану и другим сенаторам, исповедовавшим старую веру. То был последний взрыв языческой религии, и борьба евгенианцев с Феодосием была смертельной битвой этой религии. Феодосии, сначала язычник, затем христианин-фанатик, с 378 г. соправитель Грациана на востоке, являлся теперь человеком будущего. За смерть убитого Валентиниана он мог желать мстить, как за смерть своего собственного зятя, и торжество его наступило скоро и было полным. Святые помогли Феодосию одержать победу и над богами, и над аристократами, и над узурпаторами. Когда евнух из Египта сообщил ему, что анахорет Иоанн Ликопольский предсказывает ему кровавую победу, он со своим войском проник в Италию с востока. Напрасно Флавиан в виду приближающегося врага поставил в Альпах, в проходах Юлия, золотую статую Зевса: бог уже не метал больше молний и грома. Происшедшая поблизости Аквилей в 394 г. битва решила судьбу язычества. Евгений был взят в плен и обезглавлен, Арбогаст покончил собой, а Флавиан, которому Феодосии хотел сохранить жизнь, погиб в сражении.

Со вступлением в Рим фанатика-победителя насильственно восстановленное язычество было немедленно и окончательно подавлено. Служители древнего культа были изгнаны, и открытые храмы вновь закрыты навсегда. Статуи Флавиана были низвергнуты, и только в 431 г. Феодосием II и Валентинианом III был издан указ, которым разрешалось почтить память знаменитого сенатора восстановлением его изображений на форуме Траяна. Торжество христиан не имело пределов. Дерзость их, как жалуется Зосим, дошла до того, что Серена, супруга Стилихона, ворвавшись в храм Реи, сняла с шеи богини ценное украшение и надела на себя. Со слезами отчаяния смотрела на это оскорбление весталка и именем богини прокляла Серену и весь ее род; проклятие сбылось. Священный огонь Весты погас навсегда; голос сивилл и дельфийский оракул смолкли; ни один оратор уже более не отваживался публично защищать осужденный культ. Мог ли такой усердный ревнитель благочестия, как Феодосии, оставить нетронутым в курии алтарь Победы? Нельзя отрицать возможности, что этот, ставший уже безвредным, символ национальных воспоминаний был оставлен Феодосием без всякого внимания, так как позднее поэт Клавдиан говорит о Победе, как о богине, присутствовавшей при торжестве Стилихона и Гонория. Статуя Победы и ее алтарь были низвергнуты, но изображение ее императоры продолжали чеканить на своих монетах.

Мы имеем достаточно сведений, чтобы утверждать, что в дни того же самого Феодосия, который насильственно сделал христианство государственной религией, несмотря на все эдикты, несмотря на то, что храмы были заперты, Рим все-таки сохранял еще свой языческий характер. В то самое время, когда монахи, ученики египетского анахорета Антония, начавшие посещать Рим уже с 341 г., шли мимо величественных храмов, чтобы поклониться едва только основанной базилике Св. Петра или могилам других мучеников, язычники еще продолжали совершать воспрещенные жертвоприношения и соблюдали древние празднества. Поэтому редкостным противоречием государственным эдиктам, воспрещавшим языческие жертвы, является то, что еще в V веке были назначаемы древние жертвенные жрецы (sacerdotes), в обязанности которых входило устройство для народа игр в цирке и амфитеатре. В кварталах также стояли еще капеллы лар (Lares compitales), и христианский поэт Пруденций печалился, что Рим признает не одного гения, а многие тысячи их, и изображения и символы их стоят всюду и в каждом углу: на дверях, в домах и в термах. Иероним также негодовал еще на лукавство римлян, которые ставили свечи и фонари перед древними богами-покровителями, утверждая, что это делается только ради охранения домов. Таким образом, энергические законы Феодосия не могли ни уничтожить языческой партии в Риме, представителями которой были Симмах и его благородный друг Претекстат, боготворимый народом, ни прекратить вполне почитания древних богов. И то, что эдикты, которыми приказывалось закрывать храмы и удалять алтари и статуи, повторялись, вполне доказывает, что даже в провинциях совершение службы в храмах упорно продолжалось. Гонорий и Аркадий, сыновья Феодосия, также продолжали издавать такие приказы в интересах охранения публичных памятников, и только с началом V века языческая религия спала с плеч Древнего Рима, как одеяние, которое было раньше блестящим, но теперь обветшало и поблекло. Говоря современным языком, изданный Гонорием в 408 г. закон является секуляризационным, и им были отобраны от языческих храмов все их имущества, а получаемые с податей, даней и налогов на недвижимые имущества доходы (annonae), которыми исстари покрывались расходы по совершению языческого культа и по устройству общественных празднеств, пошли в фиск. И тот же самый эдикт, которым у старой религии отнимались все средства существования и приказывалось уничтожать алтари и идолы, объявлял сами храмы собственностью государства и таким образом оберегал их от разрушения, как общественные здания. Еще через семнадцать лет последовал изданный в Константинополе эдикт императоров Феодосия и Валентиниана III, в котором объявлялось: «Все часовни, храмы и святыни, если они еще сохранились до настоящего времени, должны быть уничтожены и очищены водружением знамения святой христианской религии»; однако выражение «уничтожены» (destrui) не должно было пониматься буквально, и это доказывается тотчас же последовавшим и составившим эпоху дополнительным эдиктом, которым приказывалось обращать храмы в христианские святыни. И поскольку это было возможно, древние надписи и даже языческие изображения оставлялись нетронутыми на фризах храмов. Тогда-то Пруденций мог петь:

Торжествуйте, народы, все вместе,

Иудеи, римляне и греки,

Египтяне, фракийцы, скифы, -

Один царь царствует над всеми.

Язычество утратило свой официальный характер; немногие сплотившиеся почитатели Юпитера и Аполлона совершали запрещенную службу только на тайных собраниях, среди пустынной и дикой Кампаньи, в отдаленных ущельях гор. Но храмы в Риме стояли по-прежнему; это можно утверждать обо всех тех из них, которые по своему размеру и великолепию были под охраной национальной гордости и любви к искусству; и если из менее значительных святынь немалое число было разрушено, то большая часть их еще сохранялась в V веке, в чем мы можем убедиться даже в настоящее время. Бродя по развалинам Рима, смотришь с удивлением на хорошо сохранившийся небольшой круглый храм Весты и стоящий возле него храм Fortunae Virilis и досадуешь на несправедливость времени, которое по какому-то злому капризу сберегло эти небольшие часовни Древнего Рима, тогда как Капитолий, храм Рима и Венеры и все другие чудеса римского величия оно или уничтожило до основания, или сохранило их только в скудных остатках, как загадочные остовы прошлого, на которых, как мох на камнях, наросли сказания, невежество и наука. Но все храмы были закрыты; в скором времени, в противоположность термам и театрам, они совсем перестали открываться и, предоставленные разрушительным влияниям естественных сил и времени, пришли в упадок. Таким образом, фантазия одного из отцов церкви, жившего в Иерусалиме, могла создать картину, как в запустевшем Риме храмы покрылись копотью и паук закутал своими роковыми нитями лучистые головы покинутых богов, – образцовых произведений искусства.