Чтение онлайн

На улицах, конечно, можно купить любые пиратские диски. Таков принятый де-факто общественный договор пореформенного Китая: у себя дома вы можете делать, что вам заблагорассудится, но вот поведение в общественном месте, тем более при большом скоплении публики, – это совсем другая история. Эта философия не подразумевает широких дискуссий в прессе, на конференциях, в театрах или художественных галереях, которые являются отличительной чертой великих городов мира. В Шанхае, где бывшие иностранные концессии усеяны напоминающими бомбейские кинотеатрами довоенного периода в стиле ар-деко, ограничение на показ иностранных фильмов создает особенный диссонанс. Между 1931 и 1941 годами в Шанхае было построено четырнадцать кинотеатров, в том числе Grand Ласло Худьеца и Majestic Фань Вэньчжао, еще одного из когорты китайских архитекторов, учившихся в Университете Пенсильвании в начале 1920-х. Как и в случае Бомбея, голливудские студии дорожили своим присутствием в довоенном Шанхае: и Metro-Goldwyn-Mayer, и United Artists, и Warner Bros. арендовали офисы на первом этаже Эмбанкмент-билдинг сэра Виктора Сассуна. Старые кинотеатры работают и сегодня, но в них крутят только сентиментальную чепуху и партийную пропаганду. Драматический театр Шанхая находится в аналогичном положении. Организаторы недавно созданного шанхайского театрального фестиваля Fringe в 2009 году сетовали в Интернете, что были вынуждены перенести выступления иностранных трупп в небольшие провинциальные города, потому что «отдел культуры шанхайской мэрии в этом году как-то особенно глупо взъелся на одного западного участника»22.

По негласной договоренности с центральным правительством экономическая открытость Шанхая напрямую зависит от эффективности, с которой местные власти контролируют культурную и интеллектуальную жизнь города. Даже в переполненном аппаратчиками Пекине дозволяется больше культурного разнообразия. Если в Пекине художника-диссидента Ай Вэйвэя посадили под домашний арест в его тамошней мастерской, то в Шанхае его мастерскую просто снесли, не оставив от нее и камня на камне. Музыка в Пекине переживает расцвет, в то время как в Шанхае в этой сфере царит полный застой. «В Шанхае порядки строже, чем в Пекине», – говорит Чжан Шоуван, солист пекинской рок-группы Carsick Cars, которого музыкальный критик журнала The New Yorker Алекс Росс назвал «вундеркиндом от инди-рока»23. «Во время одного нашего концерта кто-то просто вызвал полицию. В Шанхае вечно случается нечто подобное». В сентябре 2006 года несколько ведущих рок-площадок города были одновременно закрыты отделом культуры с одной и той же формулировкой – «отсутствие разрешения на проведение публичных мероприятий»24. Чжан говорит, что такие ограничения сдерживают развитие музыкальной сцены Шанхая. «В Шанхае группам просто негде выступать, поэтому там и нет хороших местных групп». Ведущие симфонические оркестры мира регулярно играют в похожем на стеклянный цветок здании Шанхайского центра восточного искусства архитектора Поля Андре, построенном на одной из площадей Пудуна. Но зарубежным поп-музыкантам крайне неохотно выдают визы, особенно после того как в 2008 году исландская суперзвезда Бьорк закончила свой шанхайский концерт песней «Declare Independencе» («Провозгласи независимость») и выкриками «Тибет! Тибет!»25.

Однако несмотря на все ограничения, есть множество признаков того, что искушенные и образованные люди, которых манит или создает этот оживший город, уже требуют права голоса. Организаторы театрального фестиваля Fringe не смогли противостоять давлению городских властей, но имели смелость назвать их действия «глупыми» в обращении (пусть позже и отредактированном) на своем сайте. Сегодня жители Шанхая сопротивляются насильственному выселению, используя методы, которые были бы немыслимы всего два десятилетия назад. Раз за разом сталкиваясь с громкими скандалами из-за отказывающихся переезжать владельцев домов – «ржавых гвоздей», в 2005 году мэрия Шанхая запретила строительным организациям отключать таким упрямцам водоснабжение и электричество. Общественное недовольство массовыми переселениями замедлило развитие Шанхая, так как теперь жители согласны продавать свои участки только по рыночной стоимости. «За какую-нибудь халупу приходится платить сумму, которой хватило бы на хорошую трехкомнатную квартиру в Нью-Йорке», – жалуется американский архитектор, уже почти 10 лет работающий в Шанхае26. Его удивление тем, что за свои дома и участки, которые действительно стоят миллионы, люди стали получать суммы, несколько больше похожие на их реальную цену, красноречивее любых фраз рассказывает о том, к каким методам отчуждения собственности тут привыкли. В 2009 году жители старинных домов в районе Нанкинской улицы выступили против высотного проекта американской фирмы только потому, что это здание лишало их солнечного света и нарушало установленный самими городскими властями высотный регламент для этого района. Хотя речь и не шла об угрозе выселения, жители Шанхая захотели возвысить голос в защиту законности и качества жизни.

Как и в Петербурге XIX века, любой, кто смог добиться положения искушенного жителя самого интернационального города своей страны, прекрасно осведомлен, что по прихоти истории развитие его общества ограничивается устаревшей политической системой, являющейся нелепым пережитком прошлого. Сегодняшняя Нанкинская улица, где в атмосфере глубокого политического наркоза товары со всего мира предлагаются покупателям из любого государства планеты, – наверняка лучшая возможность для современного человека почувствовать себя на гоголевском Невском проспекте.

В толпе иностранных бизнесменов и богатых китайских покупателей попадаются сельские рабочие-мигранты. Эти живые свидетельства основного противоречия нового Шанхая легко опознать по грубой обветренной коже и поношенным тренировочным костюмам не по росту. Оказавшись в эпицентре современности, мигранты находятся в городе, но не являются его частью. Они тут граждане второго сорта, поскольку на многие предоставляемые мегаполисом услуги и удобства у них просто нет денег. В колониальном Шанхае в парки иностранных концессий не пускали китайцев и собак. Надпись на воротах недавно открывшегося Парка Cтолетия в Пудуне гласит «Добро пожаловать всем!», однако платы за вход в десять юаней (примерно полтора доллара) достаточно, чтобы рабочий-мигрант дважды подумал, прежде чем воспользоваться таким приглашением. Вечно ли миллионы рабочих-мигрантов Шанхая станут терпеть такое положение? Или город снова ждут социальные волнения, похожие на забастовки рабочих-кули во время предыдущего экономического бума 1920–1930-х годов?

Китайские власти сделали ставку на то, что Шанхай действеннее как символ, нежели как реальный город. Примерно так же британцы думали о Бомбее – и впоследствии им пришлось горько об этом пожалеть. В тщательно спланированном Пудуне каждый из стилистически не согласующихся между собой небоскребов стоит на постаменте посреди огромной пустой площади. Проложенные по краю этих площадей широкие проспекты почти полностью лишены светофоров, так что мчащиеся лимузины и такси делают их непреодолимыми препятствиями для пешеходов. Этот район задуман, чтобы впечатлять, а не чтобы быть удобным для жизни. Он предназначен для осмотра с другого берега реки – или для рассматривания на фотографиях, снятых откуда-нибудь с Бунда. Гулять по его улицам – занятие неблагодарное, ведь Пудун – это скорее не город, а реклама города.

Для тех 98 % китайцев, что живут за его пределами, Шанхай является городом без недостатков и социальной напряженности, каким его показывает официальная пропаганда. В 2006 году одной из двадцати иностранных лент, допущенных цензурой к прокату в Китае, стала «Миссия невыполнима – 3», съемки которой проходили в Шанхае. Но прежде чем выдать фильму прокатное удостоверение, чиновники вырезали кадры, где на фасадах шанхайских домов сушится белье. Китайские массы должны видеть в Шанхае исключительно авангард современности. Небоскребы, по сравнению с которыми башни Манхэттена кажутся приземистыми, показывать можно, а вот веревки с бельем, напоминающие о трущобах Манхэттена столетней давности, – нельзя. Все, что может заставить усомниться в том, что Шанхай – самый современный город в мире, подлежит беспощадной цензуре.

В 2009 году, во время празднования шестидесятой годовщины революции, Пекин был завешан плакатами с шанхайскими панорамами: эти виды подавались как одно из оправданий действующей авторитарной системы. В определенном смысле головокружительный скачок Шанхая в самом деле является лучшей рекламой для власти китайской компартии. Именно ее способность переселять миллионы семей, перевозить компании из города в город и выделять ресурсы на основе долгосрочной инвестиционной стратегии, а не в расчете на скорую прибыль, сделала возможным возрождение города как экономического центра общепланетарного масштаба. С другой стороны, открывать для мира крупнейший мегаполис и рассчитывать при этом на стабильность – мягко выражаясь, самонадеянно. В прошлом Шанхай принес Китаю многое – новые технологии, новые идеи, культуру, торговые связи – однако чего от города так и не удалось дождаться, так это стабильности.

Как и сто лет назад, чем безогляднее становится современность Шанхая, тем больше там появляется не поддающихся контролю групп населения. Пропасть между трудящимися-мигрантами и местными шанхайцами, на которых они работают, рано или поздно начнет угрожать стабильности городской жизни. А число хорошо образованных, англоговорящих, владеющих компьютером, повидавших свет молодых людей со временем достигнет критического порога, после которого они все-таки потребуют перемен. Современность – это нечто большее, чем скоростные поезда и высотные здания. Несмотря на жесткий контроль государства, среди многомиллионного населения Шанхая наверняка найдется немало тех, кто это уже понял.

Офисный и жилой комплекс Hiranandani Gardens. © Hiranandani Upscale

Получив в 1962 году кандидатскую степень в Оксфорде, Манмохан Сингх быстро сделал бюрократическую карьеру: среди мест его работы были и Министерство внешней торговли Индии, и индийская комиссия по планированию, и ООН. В своей диссертации Сингх утверждал, что Индии следует ориентироваться на обеспечиваемый экспортом рост, отказавшись от продвигаемой Неру и Ганди идеи экономической самодостаточности. Занимая различные должности, Сингх как мог отстаивал эту точку зрения – там немного подправит правительственный доклад, тут чуть иначе истолкует политическую задачу. Тем не менее влияние одинокого диссидента, пусть даже такого высокопоставленного, как Сингх, который в 1982 году стал главой расположенного в Бомбее Резервного банка Индии, было ограничено по определению. Ситуация резко переменилась в 1991 году, когда премьер-министр Нарасимха Рао вызвал кроткого, увенчанного синей чалмой чиновника в Нью-Дели. Правительственный кризис внезапно сделал 58-летнего Сингха центром всеобщего внимания.

В течение многих десятилетий в рамках системы лицензионного раджа Индия поддерживала раздутый и убыточный государственный промышленный сектор, что привело к вялому экономическому росту, как правило, не превышавшему 3,5 % в год. Профессор Делийской школы экономики Радж Кришна обозначил это явление ставшим крылатым выражением «индуистские темпы роста»1: имелось в виду, что такое медлительное развитие неудивительно для страны, чья крупнейшая религия учит считать материальный мир иллюзией и относиться к нему с безразличием. На заре информационного века индийские пошлины на импорт программного обеспечения превысили 100 %2, а 2,5 миллиона телефонных линий страны обслуживала 250-тысячная армия чиновников3. Тем не менее на протяжении десятилетий экономические проблемы Индии частично компенсировались выгодной бартерной торговлей с дружественным Советским Союзом, который стремился распространить свое влияние в Южной Азии. Но стоило недавней сверхдержаве закачаться после падения Берлинской стены, Индия оказалась на грани дефолта, а кредитовавшие ее правительство банкиры – на грани нервного срыва. Расположенный в Вашингтоне Международный валютный фонд, созданный после Второй мировой войны для надзора за финансовой стабильностью не-коммунистического мира, согласился помочь, но только в обмен на коренные структурные изменения в индийской экономике. В Вашингтоне заявили, что Индии придется перейти от планового хозяйства советского типа к американскому варианту рыночной системы. На протяжении более сорока лет Индия проводила экономическую политику, которая должна была сделать страну самодостаточной и независимой от Запада. Внезапно республика оказалась во власти международных функционеров, которые потребовали отослать ее золотой запас в Лондон, бывшую имперскую столицу, в качестве залога для получения стабилизационного кредита в 2,2 миллиарда долларов.