Чтение онлайн

331

332

333

334

335

336

337

338

339

340

341

342

343

344

345

346

347

348

349

350

351

352

353

354

355

356

357

358

359

360

361

362

363

364

365

366

367

368

369

370

371

372

373

374

375

376

377

378

379

380

381

382

383

384

385

386

387

388

389

390

391

392

393

394

395

396

397

398

399

400

401

402

403

404

405

406

407

408

409

410

411

412

413

414

415

416

417

418

419

420

421

422

423

424

425

426

427

428

429

430

431

Histoire et memoire

Histoire et memoire

Jacques

Le GOFF

Histoire et memoire

Gallimard

Жак Ле ГОФФ История и память

РОССПЭН

Москва

УДК 930

ББК 63.3(0)

ЛЗЗ

Ле Гофф Ж.

ЛЗЗ История и память / Жак Ле Гофф ; [пер. с франц. К. 3. Акопяна].
– М. : Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН),2013.-303с.

ISBN 978-5-8243-1774-9

УДК 930

ББК 63.3(0)

ISBN 978-5-8243-1774-9 © Giulio Einaudi Editore S.p.A., 1988

ПРЕДИСЛОВИЕ К ФРАНЦУЗСКОМУ ИЗДАНИЮ1

Представленные в книге тексты сначала появились в итальянском переводе в разных томах «Энциклопедии», выпущенной в свет в 1971-1982 гг. туринским издательским домом «Giulio Einaudi». Это наиболее значительные из десяти опубликованных в этой «Энциклопедии» моих статей. Их темами являются история, память, древность/современность, прошлое/настоящее. Вместе с ни были опубликованы статьи о прогрессе, реакции, мифической эпох эсхатологии, декадансе, календаре, документе, памятнике. Деся статей, также на итальянском, увидели свет в сборнике под названием «История и память» («Storia е Метопа»), вышедшем в 1986 г. в Турине в издательстве «Einaudi».

Четыре опубликованных в настоящем издании статьи («История», « Память», «Древность/современность», « Прошлое/настоящее» представляют собой некое единое размышление об истории. Как и положено в энциклопедии, их целью в первую очередь является информирование. В первом приближении это история истории, или, скорее, история исторических подходов, форм исторического мышления, ремесла историка. Для того чтобы глубже проникнуть в эту историю, я в первую очередь размышлял об отношениях между «объективной» историей, проживаемой людьми, которые делают или переживают ее, и той исторической дисциплиной - не хочется говорить «наукой», -с помощью которой историки-профессионалы (и в меньшей степени любители) стремятся подчинить себе эту реальную историю с тем, чтобы осмыслить и объяснить ее.

В самом начале исследования следовало бы рассмотреть соотношение между историей и памятью. В соответствии с недавно возни шими и достаточно наивными тенденциями эти понятия чуть ли не отождествляются, а в каком-то смысле предпочтение даже отдается памяти, представляющейся более достоверной, более «правдивой», чем история, которая видится искусственной и сводимой в первую очередь к манипулированию памятью. Нет сомнений в том, что история представляет собой упорядочение прошлого, обусловленное теми социальными, идеологическими и политическими структурами, в которых живут и трудятся историки, так же как и в том, что история - и прежде, и теперь, здесь и во всем мире - подчинена сознательным манипуляциям со стороны политических режимов, являющихся врагами истины. Национализм и всякого рода предрассудки влияют на способы занятия историей, находящаяся же в состоянии расцвета область истории исторической науки (критически осмысленной и развитой формы традиционной историографии) частично основана на осознании или изучении связей исторической продукции с контекстом ее собственной и последующих эпох, которые изменяют значение этой продукции. Однако та историческая дисциплина, которая признала отмеченные изменения историографии, не должна из-за этого в меньшей степени стремиться к объективности; ей следует сохранять веру в историческую «истину». Память - это исходный материал истории. Будь то в идеальной, устной или письменной форме, она представляет собой некий живой источник, который питает историков. Но поскольку историческая память чаще всего имеет бессознательный характер, в действительности существует гораздо большая опасность, что со временем в мыслящих сообществах манипулированию будет скорее подвергнута она, чем сама история как отрасль знания. Впрочем, последняя, в свою очередь, питает память и вновь подключается к тому грандиозному диалектическому процессу, в котором участвуют память и забвение и которым живут индивиды и общества. А для осмысления существующих воспоминаний - так же как и того, что было забыто, - и превращения всего этого в материал для размышлений, в объект изучения - нужен историк. Излишне привилегированное положение памяти чревато погружением в неукротимый поток времени.

Кроме того, я рассмотрел вопрос о значении для истории тех парных понятий, которые занимают центральное место в работе ученого-историка. Понятие «прошлое/настоящее» является фундаментальным, ибо на этом различии основывается функционирование памяти и истории как науки, это различие присуще истории коллективного знания, и мы видим, как это знание исторически формируется - на иных основаниях и в иных формах - и накладывает свой отпечаток на психологию ребенка. Эта пара является главной, ибо работа историка осуществляется в постоянном переходе от прошлого к настоящему и от настоящего к прошлому. Историк должен установить соответствующие правила этой игры, выяснить, при каких условиях правомерен и плодотворен столь дорогой для Марка Блока «регрессивный» метод и сохранить временш/ю дистанцию и содержательную насыщенность, которые отделяют нас от прошлого, даже в том случае - и особенно в том случае, - когда мы вместе с Кроче2 полагаем, что «история всегда современна». Нужно также наблюдать за тем, чт высвечивается благодаря случайности и не подвергается смысловому ограничению. История истории, в частности, как сказал мой друг Джироламо Арнальди3, должна быть «освобождением прошлого», а не тем «бременем истории», о котором говорил Гегель.

Такое различение прошлого и настоящего, одинаково успешно осуществляемое как общественным сознанием, так и историком, редко бывает нейтральным. Для одних прошлое - это золотой век, время образцовой непорочности и добродетели, эпоха великих предков; для других оно является варварством, архаизмом, скоплением отжившего свое и вышедшего из моды старья, эпохой физических и интеллектуальных карликов. Что же касается настоящего, то оно, соответственно, представляет собой либо блаженное время прогресса, созидания и цивилизации, либо опасный период непродуманных новаций или плачевного упадка. При помощи подобных суждений сторонники либо одной, либо другой точки зрения всегда обнаруживают в истории или в современности аргументы, подтверждающие выдвинутый ими тезис. Конечно, сейчас западный мир находится в процессе выхода из продолжительного периода господства идеологии прогресса, который, как представляется, прервал на два века - XVII и XVIII -диалектическую связь между древностью и современностью; но даже эти века, прожитые и осмысленные под знаком прогресса, знавали и спорщиков-традиционалистов, и «антиреволюционеров», и «реакционеров», и было бы очень важно изучить эту цепочку сменяющих друг друга форм современности, эти возрожденные споры древних и новых, в которых выявлялись особенности исторического менталитета Запада.

Само собой разумеется, что мое исследование в первую очередь опирается на мысль и историческую продукцию западных ученых, поскольку их я знаю не так плохо, как подобные достижения других цивилизаций, а кроме того, они обнаружили б льшую чуткость по отношению к течению истории. Тем не менее я старался присматриваться - получая сведения как бы из вторых рук - и к отношению к истории в других обществах, включая так называемые общества «без истории», изучение которых историки долгое время предоставляли этнологам и антропологам. Обратиться же к тому, что выходит за рамки Запада, было тем более необходимо, что превратности нашей эпохи сделали нас более чувствительными к различиям, к множественности и к иному.

Имея в виду те огромные возможности, которыми я в моем представлении наделяю историческую науку и которые очевидным образом связаны с эволюцией «объективной» истории человечества, я выделяю две главные задачи, требующие длительного времени для своего решения и пока еще недостаточно четко сформулированные. Первая из них касается сравнительной истории, которая единственная способна предоставить материал, соответствующий на первый взгляд взаимно противоречивым потребностям исторической мысли. Речь идет, с одной стороны, о стремлении к всеобщности, а с другой -о почтительном отношении к своеобразию или же об установлении закономерностей и в то же время о внимании к взаимодействию случайности и рационального начала, об установлении связей между понятиями и историями. И сверх того, как того желал Мишель Фуко, следует обозначить контуры честолюбивого - хотя пока и далекого от воплощения - замысла всеобщей истории.

Читатель должен теперь догадаться, что, хотя моей первой заботой при написании этих текстов было стремление изложить какие-то сведения об эволюции «работы» истории и собственно ремесла историка, я их также подпитывал материалами, заимствованными из моего собственного опыта, относящимися к полученному мной «наследству», накопленными благодаря проведенному мной отбору. У меня была счастливая возможность размышлять, работать и преподавать в той среде, которая, вероятно, наилучшим образом способствовала обновлению истории в нашем веке и которую называют школой «Анналов», сложившейся вокруг журнала «Анналы», который был основан в 1929 г. Марком Блоком и Люсьеном Февром и которым в дальнейшем, с 1956 по 1969 г., руководил Фернан Бродель. Мне также была оказана честь Пьером Нора, пригласившим меня для совместной работы над тремя томами книги «Заниматься историей» (1974), в которых благодаря содействию историков, превосходивших в количественном отношении круг сотрудников «Анналов», удалось наметить ориентиры и проложить пути, позволяющие расширить предметное поле истории.