История и старина: мировосприятие, социальная практика, мотивация действующих лиц
Шрифт:
Сакральный образ женщины тесно связан с образом матери-земли и Пресвятой Богородицы: [754]
От сырой земли да столб бы до неба —Подымаитце светыня нынь из Киева,Подымаитце светыня ныньце на небо;Не девица выходила да младокрасная,Присвята госпожа мати Богородица. [755]Таким образом, «Обры», катавшиеся на славянских женщинах, насмехались не только над ними — издевались над русской землей как особой сакральной силой и тем самым бросали ей вызов:
754
Свод русского фольклора. № 197.
755
Свод русского фольклора. № 199.
«…аще поъехати будяше Обърину, не дадяше въпрячи коня ни вола, но веляше въпрячи три ли, четыре ли, пять ли женъ в телъгу [756] и повести Обърина»….
Исходя из анализа восприятия похвальбы, можно отметить строгое соблюдение в русском эпосе правила, по которому любое ритуальное действие, произведенное вне ритуала, оборачивается против тех, кто эти действия производит.
За это они и были наказаны Богом (обречены — «погибоша аки обръ):
756
Описание аналогий было бы неполным без упоминания аналогичных случаев XIX в., описанных в энциклопедии Брокгауза и Ефрона:
«Специфически женских наказаний (каким в старину было закапывание живьем в землю) в настоящее время не существует и сохранились в народном обычном праве: вымазывание ворот дегтем поражает исключительно женскую честь, запрягание в телегу в наказание за развратную жизнь применяется в Великороссии почти единственно к Ж.), но при исполнении общих наказаний соблюдаются по отношению к Ж. особые постановления, направленные к смягчению их суровости или к ограждению будущих поколений».
«…и бог потреби я, и помроша вси, и не остася ни един обърин. …и нестъ же их племени ни наследъка». [757]
Этому есть весьма любопытные аналогии в данных русской этнографии. Так, обряд «опахивания» (попытка защитить скот и людей от болезней во время эпидемии) проводился только женщинами, которые должны были впрячься вместо лошадей в плуг и протащить его вокруг селения, [758] то есть данный священный обряд использовался «Обрами» кощунственно, вне ритуальной нормы, не по назначению. Таким образом, сюжет былины «о гибели богатырей» в русских летописных преданиях имеет аналогии, относящиеся к периоду задолго до сражения на реке Калке.
757
Повесть временных лет. — М.; Л.: 1950. — С. 14.
758
Зеленин Д. К. Восточнославянская этнография. — М.: 1991. — С. 96.:
«Наиболее распространенным у всех восточных славян ритуальным средством защиты животных (а также людей) от эпидемий является опахивание. Этот обряд (с небольшими местными отклонениями) заключается в следующем: женщины и девушки деревни тайно собираются ночью вместе, босые, в одних только белых рубахах, с распущенными волосами. Они впрягаются в соху и проводят ею борозду вокруг всей деревни».
Оба упомянутых случая имеют одно общее звено: ритуальное запрягание женщин в упряжь вместо лошадей либо волов, которое, по-видимому, означает некую переходную форму от человека к животному (неполное соответствие образу человека). В одном случае образ животного нужен, чтобы приманить коровью смерть, которая должна явиться за животными и уничтожить ее, а в другом — чтобы лишить женщин статуса «настоящих» людей, поставить их «вне закона».
Вера и обряды обычно немыслимы без священнослужителей, но в русском героическом эпосе это несколько не так. По причастности к ритуалам священники (попы) стоят на одном из последних мест, они упоминаются в былинах редко и не имеют сколько-нибудь существенного значения (необходимости) для ритуалов социальной практики. Более того, отношение к ним со стороны богатырей немногим лучше, чем к боярству.
В былинах очень часто можно встретить изображение «символов» родной земли, но среди них практически никогда не упоминаются священники, несмотря на наличие мест, явно предназначенных для отправления культа — «честных монастырей», «церквей соборных» и т. п. Создается устойчивое впечатление, что православные священники не входят в число необходимых атрибутов для осуществления культа. Даже в церкви эпос скорее показывает князя и богатырей, чем священников. С иконами и молитвой легче связать княжескую гридницу, при входе в которую богатыри крестятся и молятся «по ученому», чем церковь. Отношение к православным священнослужителям снисходительно-презрительное — «А поповского роду он, задорного, увидит бессчетную золоту казну — тут ему и голову сложить».
Смерти в русском героическом эпосе особого значения не придается, создается устойчивое впечатление, что она связывается с понятием судьбы, отсутствия «молодеческого счастья». Категория удачи (счастья) является основной частью образа богатыря. Его действия основаны на интуитивно-символическом восприятии окружающей реальности. Любое препятствие (камень на распутье) рассматривается как загадка — предзнаменование (либо хорошее, либо плохое). Логика допускается только при истолковании смысла того или иного «знака свыше». Хотя особого значения эти размышления не имеют, поскольку отступление без «испытания удачи» для богатыря невозможно, они крайне важны для выяснения мотивации его действий. Удача (молодеческое счастье) мыслится как талант, своего рода исключительные способности к определенному виду деятельности, наиболее востребованному в данный момент:
— Ты зачем меня, несчастного, спородила?Если б знала над тобой эту невзгодушку,Я б не так тебя, несчастного спородила.Я бы силушкой тебя спородилаВо того Святогора бы во богатыря;Я бы возрастом тебя спородилаА во старого казака Илью Муромца;Красотой бы я тебя спородилаВо ласкового князя Владимира;Я бы смелостью тебя спородилаВо того бы во Алешеньку Поповича,Я б походочкой тебя спородилаВо того бы Ваську Долгополого…И т. д., в качестве вывода из этого плача обычно следует фраза: «Только тыи статьи есть, кои бог дал». [759]
Вопрос о судьбе (смысле жизни, счастье) сводится в эпосе фактически к размышлениям о функциональном значении социальных ролей и о том месте, которое вынужден занимать в этой социальной системе герой в соответствии со своими способностями.
Социальная роль эпической личности трудноотделима от понятия «чести» — чаши, получаемой от князя на пиру. В том случае, если он лишен своего места, то возникает два варианта развития событий: «бунт» — «пьянство» (Илья Муромец, Василий Игнатьевич — «Пересмяка», когда герой делает все, чтобы добиться для себя новой социальной роли) и «самоубийство» (Сухман, Данило Ловчанин, когда такие возможности отсутствуют).
759
См. Также: Пропп В. Я., Путилов Б. Н. Былины. — М.: 1958. — С. 91–92.
Таким образом, в русских былинах «смысл жизни» и «социальная роль» имеют для героя тождественное значение. Смысл жизни — достичь социальной роли, соответствующей потребностям героя. Смерть, судя по всему, не считается необратимой — Михаил Потык «оживляет» свою жену Марью Лебедь Белую; «воскресает» и увеличивается в числе вражья сила (в былине о Камском побоище).
Сколько-нибудь серьезного значения погребения также не заметно. [760] Указывается лишь на его необходимость. Жестоко наказывается кощунство над костями умерших и над предсказаниями (Васька Буслаев и «кось (череп) человеческая», в былине о поездке Васьки Буслаева в Иерусалим). [761] Вместе с тем имеются определенные, по всей вероятности, сакральные представления о вредоносности мертвого тела: так, в частности, Добрыня Никитич кладет тело «еретницы» — Маринки на «огни палящие» с помощью «попов киевских».
760
Свод русского фольклора. № 187.:
Русска голова — погрести тя надо,А погана голова — да проклясти надо.761
Этому суеверию при желании можно найти аналогии в летописных источниках. Так, например, князь Олег, также как и Васька Буслаев, не веровавший «ни в сон, ни в чох»: «посмеяся рече:» «От сего ли лба смьрть было взяти мне?» И въступи ногою на лобъ, и выникнувше змиа изо лба, и уклюну в ногу, и с того разболеся и умре».
Кроме того попы упоминаются иногда (не обязательный элемент) в тех сюжетных ситуациях, когда необходимо окрестить невесту богатыря, совершить свадебный обряд.
Таким образом, единственное место, обладающее сакральным значением, которое сумели занять представители нарождавшейся церкви, связано с погребением тела и защитой (оберегом) от вредоносных сил, фиксации договора [762] (брак скреплялся при обоюдном согласии «ерлыками скорописчатыми [763] »).
762
В былине о Михаиле Потыке:
Писали они ерлуки скорописчаты,Что если кто первым помрет,Второму за ним живому в землю идти.763
Иногда в таких случаях говорится:
У них была заповедь положена,Кто из них первым помрет,Второму за ним живому в землю идти.Вместе с тем, следует отметить единственную личность, имеющую сан и, несмотря на это, получающую в эпосе уважение — Владыку Черниговского. Но и он обращает на себя внимание сказителей не в своей социальной роли священнослужителя и пастыря церковной общины, а при совершении сделки — заклада, в которой принял участие на стороне богатыря, [764] исполняя роль своеобразного талисмана. Всякий раз, когда его фигура появляется в былине, это происходит при процедуре оформления сделки-спора, при которой князь заведомо не желает исполнять свои обязательства.
764
Сюжет былины о Дюке, сюжет об Иване-Гостином Сыне.
Таким образом, можно констатировать, что в эпической социальной практике представители церкви заняли нишу «оберега» при совершении разного рода сделок (то есть, фактически, нотариального удостоверения договоров). В этой связи становится понятным восприятие речей монахов и других священников как имеющих силу сакрального удостоверения божьим словом. [765]
Создается парадоксальная ситуация: православные священнослужители в эпосе исполняют функции, практически никак не связанные с исполнением культа, они являются всего лишь необязательным приложением к церкви.
765
См. также: Романов Б. А. Люди и нравы Древней Руси. — М.: 1990.