Чтение онлайн

Земли Паракета, называемые также Ната, и сопредельные с ними области лежали в открытой, ровной, очень плодородной и красивой долине и соседствовали с владениями Урраки, то есть с горами Верагуа, которые всегда славились великим обилием золота. По этой причине лиценциат-Эспиноса задумал основать там испанское селение и закрепить за ним всех индейцев из ближайших земель и племен, чтобы они работали на испанцев, которым только того и надо. Он написал Педрариасу, прося, чтобы тот разрешил ему основать селение, и приводя все доводы, которые показались ему наиболее убедительными. Педрариас ответил, что согласен и не возражает, но хочет лично участвовать в этом деле, а потому пусть Эспиноса вернется к нему вместе со всем своим войском, оставив на месте столько солдат, сколько сочтет нужным. Эспиноса оставил там Франсиско Компаньона, который был одним из главнейших палачей, участвовавших вместе с ним в этих делах, и дал ему пятьдесят человек и двух кобыл, а верхом — на кобылах ли, на жеребцах ли — чинили испанцы не меньше зла, чем пешими; сам же вместе со всеми остальными двинулся в Панаму, где находился Педрариас. Царь Уррака между тем не дремал, и когда он проведал, что лиценциат Эспиноса уехал в Панаму, а в землях Ната осталась только горстка испанцев, он собрал своих воинов и однажды ночью нагрянул на испанский лагерь. В одной хижине на отшибе от лагеря индейский головной отряд нашел трех испанцев; одного они пронзили копьем и, прикончив его, схватили другого; а третий успел спрятаться. И вот тот, который спрятался, хватает свое оружие и, вопя что есть мочи, поднимает отчаянный шум, словно идет подкрепление, и бросается на индейцев с превеликой отвагой и мужеством. Он убил пятерых; в смятении индейцы выпустили второго испанца, и начали отступать, так что испанцам удалось присоединиться к своим. Когда начальник испанцев Франсиско Компаньон узнал от этих двоих, как много воинов привел против них Уррака, он с большой поспешностью посылает в Панаму двух весьма расторопных людей, вначале Эрнандо де Сото, а следом Перо Мигеля, чтобы они известили Педрариаса, в какое трудное положение попали испанцы. Педрариас, который в такие моменты и при такой опасности не терял времени даром, тотчас отправил на подмогу судно с 40 солдатами во главе с Эрнаном Понсе. Они подоспели, когда Франсиско Компаньон уже собирался уходить вместе со своим отрядом, потому что Уррака созвал всех индейцев, какие жили в этих краях, и они таким тесным кольцом окружили испанцев, что те в поисках съедобных кореньев не решались отойти от лагеря дальше, чем на расстояние, равное полету брошенного камня. Когда Уррака увидел корабль, он предположил, что на нем прибыли все испанцы, сколько их было в Панаме, а потому снял осаду и отступил в горы. Послав корабль на помощь испанцам в Ната, Педрариас решил отправиться туда собственной персоной и взял с собой 160 человек испанцев, двух коней и несколько пушек; начальником своего отряда он назначил Франсиско Писарро. Прибыв в Паракету, иначе Ната, где находился Компаньон и все прочие, и узнав, что Уррака с войском отступил, Педрариас приказал Эрнану Понсе оставаться с отрядом при нем и на следующий день вместе со всей своей ратью отправился искать и выслеживать Урраку. Уррака, готовый к бою, с многочисленным войском и совместно с другим вождем по имени Экскегуа уже поджидал испанцев близ селения этого вождя, ибо местность благоприятствовала его намерениям. Педрариас был бы весьма непрочь увильнуть от боя, так как понимал, что в этом месте от лошадей будет мало проку; но видя, что индейцы окружают и теснят его почти отовсюду, он вместе со всей своей ратью бросается на противника, а индейцы не менее яростно отражают натиск. Они сражались почти весь день, и многие были ранены; что касается убитых, я не смог раздобыть сведений о том, сколько их было среди индейцев, а испанцы вообще редко гибнут, потому что индейским оружием впору разве что детям играть. Однако же как ни убого было их оружие, индейцы в этот день доставили испанцам немало хлопот и так их прижали, что Педрариасу пришлось туго, и он предпочел бы оставаться на покое в Панаме. Наконец, пустил он в ход последнее средство, то есть артиллерию, и едва раздались выстрелы, индейцы бросились врассыпную. Однако и артиллерией не удалось ему окончательно запугать Урраку, и четыре дня подряд индейцы выходили сражаться. Но в конце концов Уррака понял, что таким путем добиться перевеса невозможно, потому что у испанцев есть лошади и артиллерия; поэтому он решил отступить, набрать еще больше воинов и укрепиться на реке под названием Атра; и множество индейцев с обоих побережий, и северного и южного, пришли туда на службу к нему и на подмогу. Педрариас решил последовать за касиком и попытаться захватить его в плен, если удастся. Но когда он прибыл туда, где находился Уррака, этот последний сумел перехитрить испанцев с помощью такой уловки: он подослал несколько индейцев, которые должны были, словно по неосторожности, попасться в руки испанских разведчиков, и когда те начнут расспрашивать их об Урраке, индейцы должны были ответить, что он скрывается здесь в горах и при нем очень много золота. Уррака пустился на эту уловку и военную хитрость, ибо, зная, как жаждут и алчут золота испанцы, предполагал, что они скорее всего ринутся за добычей толпой и в беспорядке, и тогда он сможет разгромить их с помощью засад, расставленных в некоторых ущельях. Захватив в плен индейцев, подосланных Урракой, Педрариас немедля отрядил в поход Дьего Альбитеса с 40 солдатами; пробираясь по горам, они угодили в засаду, и индейцы напали на них стремительно, изранив и изувечив всех до единого, так что им не осталось никакого пути к спасению, кроме бегства. Педрариас снова посылает того же Альбитеса с отрядом в 60 человек, чтобы он поднялся в горы следом за индейцами. В горах Альбитес никого не обнаружил; но, возвращаясь по речной долине, он наткнулся на индейцев; те с громкими воплями нападают на отряд и преграждают испанцам выход из теснины, между рекой и горным склоном; с обеих сторон было много раненых. Видя, что испанцы, сражавшиеся в первых рядах, дрогнули, Дьего Альбитес и несколько солдат стали поспешно пробиваться вперед, чтобы приободрить их, но, теснимые индейцами, свалились в реку, вымокли до нитки и насилу выбрались на берег. В конце концов ценою больших усилий и бесчисленных ран испанцы добились перевеса и, преследуя индейцев, перебили и перерезали всех, кого смогли догнать. Педрариас рассылает отряды испанцев по всей провинции, и они жгут, грабят, разоряют и хватают в плен всех и вся на своем пути. То же самое совершают они во владениях других вождей, помогавших Урраке (двое из них звались Булаба и Муса), и весь этот край был истерзан, и загублен, и превращен в безлюдную пустыню, ибо те из жителей, кто не был убит либо захвачен в плен, разбежались по лесам.

Чтобы вознаградить испанцев, которые так усердно потрудились в этих краях, Педрариас решил основать здесь испанское поселение и выбрал для этой цели селение касика по имени Ната, ударение на последнем слоге, или место поблизости от этого селения; по воле Педрариаса решено было сохранить индейское название. Надо сказать, что испанцы, живущие в Индиях, в особенности те, которые подвизались и подвизаются на ратном поприще, помышляют не столько о том, чтобы пахать и сеять, сколько о том, чтобы есть и пить за счет индейцев в награду за свои столь похвальные труды, обрекая несчастных на смерть и погибель; а путь к этой цели был и остается один: раздел индейских селений и передача их в энкомьенду завоевателям: тут-то для испанцев и начинается привольное житье. По этой причине Педрариас определил каждому, кто пожелал, осесть в здешних местах и получить некоторое количество индейцев, живших в селах и поблизости, которых Педрариас поработил с помощью войны и насилия, что у испанцев называется умиротворением. Индейцы эти, страшась испанцев и стремясь избежать резни и расправы, которые учинили те над их соплеменниками, предпочли оставаться в своих селениях и работать на пришельцев, когда те появлялись в их местах либо присылали за ними. Но они даже представить себе не могли, что работа эта окажется столь тяжкой и изнурительной и приведет их всех к гибели; а ведь именно тем все и кончилось, и весь этот край, некогда столь цветущий, превратился в безлюдную пустыню. Установив такие порядки, поработив индейцев и разделив их между поселенцами, Педрариас вернулся в Панаму, а в качестве своего наместника и военачальника оставил Дьего Альбитеса. Испанцы стали посылать за индейцами, доставшимися им в результате раздела, и те являлись и служили своим хозяевам: строили для них дома, возделывали поля, охотились, ловили рыбу и выполняли прочие работы, необходимые для того, чтобы содержать 50–60 человек испанцев, живших в этом селении; а это куда труднее, чем содержать 2000 человек в каком-нибудь городке Кастилии, потому что здесь испанцы требуют, чтобы индейцы служили им и угождали, словно отпрыскам графов и герцогов, и не только служили, но еще и поклонялись. Бремя этих трудов, доселе неслыханное, казалось индейцам нестерпимым, а потому одни являлись с запозданием, другие работали кое-как, третьи бежали, и это называется у испанцев бунтом. Дьего Альбитес тотчас посылал вслед за ними отряды «обшарить ранчо», как выражаются испанцы; и добравшись до непокорных, одних они убивали, других брали в плен и истязали, третьих привлекали посулами. Таким способом Дьего Альбитес принудил индейцев служить их хозяевам и притеснителям. Царь и вождь Уррака вместе с воинами, которых удалось ему набрать, никогда не упускал случая наведаться к испанцам и задать им хорошую встряску; и если удавалось ему застать врагов врасплох, то ему уже не было нужды вторично искать этих людей, чтобы отомстить им. В ответ испанцы шли на касика войною, опустошая огнем и мечом все его земли и владения. В этих войнах прошло девять лет, а испанцам так и не удалось привести его к покорности, ибо в их представлении привести к покорности значило не что иное, как обречь его, подобно всем прочим индейцам, на рабство, и неволю, и беззаконные притеснения, в которых рано или поздно касик и его подданные нашли бы свою погибель. Такой монетой привыкли расплачиваться и рассчитываться наши соотечественники за беспредельный ущерб и бессчетные несправедливости, которые причинили сини этим людям. По этой причине Уррака не шел ни на какое примирение, будучи человеком рассудительным и отважным и отлично понимая, сколь справедливую войну ведет он против врагов, которые причинили и причиняют ему столько горя и зла вопреки справедливости, без всякого повода и основания и несмотря на то, что он ни в чем перед ними не провинился и мирно жил в своих владениях. Когда испанцы захватывали в плен его подданных, они подвергали их мучительным пыткам, чтобы выведать, где спрятано золото, которым, как шла молва, Уррака и его вассалы владели в огромном количестве, и это еще больше разжигало негодование Урраки. Некоторое время спустя Педрариас назначил своим заместителем в Ната Компаньона. Этот самый Компаньон всячески пытался захватить одного отважного индейца, который был военачальником Урраки и внушал испанцам великий страх и ужас, так как не раз наносил им жестокий урон. Не сумев захватить его в бою, Компаньон решил действовать наверняка и «мирным» путем и прибег к вероломству: передав ему через послов-индейцев заверения в безопасности и обойдя его лживыми посулами, он заманил его в гости к испанцам, и тот сам явился к нему в Ната. Но Компаньон нарушил слово — подлость, к которой нередко прибегают испанцы в войне с индейцами и на которую почти никогда не пускаются индейцы, — он лишил его свободы, заковал в железо и выслал в Номбре де Дьос, и это можно еще считать благодеянием, потому что он не сжег несчастного живьем, как не раз поступали люди, именующие себя христианами. Эта утрата причинила Урраке великую скорбь; он созвал к себе индейцев и с южного, и с северного побережий, сколько смог, и, собрав их вместе, держал перед ними такую речь, исполненную душевного величия: «Как можем мы допустить, чтобы эти христиане спокойно жили на нашей земле, если они не только отбирают у нас наши земли, владения, детей и жен и обращают нас в рабство, но вдобавок не держат слова, и нарушают обещания, и попирают соглашения о мире! А потому будем же сражаться против них, пока у нас хватит сил, и сделаем все, чтобы уничтожить их и сбросить столь тяжкую обузу, ибо лучше нам умереть сражаясь, чем влачить жизнь в таких муках, лишениях, горестях и тревогах». Сам Иуда Маккавей и его братья не сказали бы в данных обстоятельствах лучше. Речь касика пришлась всем по сердцу, и все дали обет сражаться, пока хватит сил и жизни, и умереть в бою. И вот все индейцы, поделенные между завоевателями, взбунтовались и убили пятерых испанцев, которые находились у них в селениях, не подозревая об опасности и помыкая индейцами, как вздумается. Покончив с ними, индейцы идут большим войском на ненавистное селение Ната; испанцы выходят навстречу, и начинается яростный бой; с обеих сторон имелись убитые и раненые, особенно у индейцев; испанцы нанесли им огромный урон, действуя верхом на конях, так как место было ровное и открытое. Долгие годы длилась эта война, много в ней погибло испанцев, а индейцев несравненно больше, несчетное множество. Но злосчастные индейцы были наги, а оружие их ничего не стоило, как уже говорилось; к тому же они видели, что каждый новый день не приносит им ни избавления, ни успеха, ни надежды, а приносит только гибель, и были изнурены и обессилены войной и долгими скитаниями по горам и долам, ибо терпели усталость, голод и много других невзгод, неизбежных при такой жизни, особенно в Индиях; и потому большинство племен решило покориться испанцам и в рабстве кончить свою горестную жизнь. И лишь царь Уррака вместе с индейцами, которые выжили в этом поголовном истреблении и остались при нем, так и не захотел покориться испанцам, и всегда упорно ненавидел их, и всю жизнь горевал, что не смог с ними расправиться. Испанцы оставили его в полном покое и перестали к нему наведываться, ибо убедились, что любой поход против этого вождя для многих из них кончится смертью и тяжкими увечьями. И в момент кончины, которую встретил он у себя дома и на своей земле, он ведал об истинном боге не более, чем ведал до того дня, когда впервые услышал в своем язычестве слово «христианин»; та же участь постигла его подданных. Кто повинен в гибели этой души и многих-многих других, которым ничто не помешало бы приобщиться к истинной вере, если бы их в ней наставили? Любому мыслящему христианину ясно, кто за них в ответе.

Итак, Педрариас опустошил эти провинции и обрек их на обычное рабство в виде энкомьенды и раздела индейцев между поселенцами, что составляет для испанцев промежуточную ступень на пути к достижению конечной цели, заключающейся в том, чтобы раздобыть побольше золота. Затем Педрариасу показалось, что в Панаме скопилось слишком много испанцев, и, чтобы поразгрузить ее, он отправил часть поселенцев под началом некоего Бенито Уртадо в область, простирающуюся от селения Ната до той земли, которую открыл с моря Эрнан Понсе по распоряжению Эспиносы. Педрариас приказал Уртадо лаской или силой подчинить жителей этого края, и обратить их в рабство (что стало обычным уделом всех индейцев), и основать селение в провинции Чирики; этот самый Бенито Уртадо, по его собственным словам, немало отличился в насилиях и беззакониях, которые совершались и в ту пору, и раньше. Прибыв в провинцию Чирики, Уртадо разослал нарочных за индейцами; явились на его зов жители Чирики, и еще одно племя под названием бареклас, и жители провинции Бурика, и те, кто жил около залива, который мы зовем заливом Оса; это многолюдный край, который простирается более чем на 100 лиг. Все эти племена покорились без сопротивления, так как были напуганы войнами и жестокостями, которые совершили испанцы в занятых ими ранее провинциях и о которых обитатели здешних мест знали понаслышке, а может быть, и по собственному опыту, после того как в этих и соседних краях в прошлые годы погостил Эспиноса. В селении Чирики испанцы прожили два года. Вначале индейцы работали на них, но затем, не в силах больше выносить тяжесть рабской доли и постоянные притеснения, восстали против испанцев и несколько человек убили. В конце концов после очередного столкновения испанцы решили сняться с места и покинуть селение. И эти края, равно как и многие другие, простирающиеся на тысячи лиг и некогда многолюднейшие, ныне пустынны, и там обитают лишь дикие звери, главным образом тигры. Немного выше говорилось, что Педрариас отправил в поход отряд под началом Уртадо, чтобы немного поразгрузить Панаму, где скопилось слишком много народу. Так вот по этому поводу следует сказать раз и навсегда: одна из причин разорения и опустошения Индий и истребления их жителей состояла в том, что Королевский совет разрешал въезд всем желающим без разбора, не соблюдая ни счета, ни меры, а потому по большей части приезжали бездельники, которым лишь бы набить брюхо за счет чужого пота, а там хоть трава не расти. Это обстоятельство послужило началом многих бед и среди прочих следующей: чтобы такая орава едоков не довела до разорения хозяйства, которые испанские поселенцы успели завести в Индиях (и земля которых была вспахана не ими самими, а индейцами и полита не их потом, а потом индейцев), правители, распоряжавшиеся и поныне распоряжающиеся в тех краях, отправляли и продолжают отправлять в походы полчища испанцев якобы для открытия новых земель, умиротворения индейцев либо закладки поселений; и эти отряды загубили тела и души несметного множества индейцев. Но кроме этой беды была еще и другая, не менее жестокая и губительная: многие индейцы из числа тех несчастных, что, не зная отдыха, трудились в испанских селениях, должны были идти в поход вместе со своими хозяевами, которые оставляли без кормильцев их жен и детей, а самих индейцев принуждали тащить на себе тюки весом в три-четыре арробы и всю поклажу; и если уводили испанцы тысячу человек, то не возвращалось и пятидесяти, а остальные умирали от непосильных трудов, усталости и голода. Такой неслыханный и бессмысленный произвол творился в этом деле, что из сорока тысяч душ, которых лишили мы жизни с того времени, как вступили в эту злосчастную страну, наверняка пятнадцать тысяч было погублено таким образом. Члены Королевского совета с самого начала знали обо всех этих бесчинствах, но по великому своему бездушию они и не помышляют пресекать их или карать. Если же они вдруг расщедрятся и примут какое-нибудь постановление в защиту индейцев, прислушавшись к голосу служителей церкви, которые неустанно били и бьют тревогу и в письмах, и во время аудиенций, они отсылают это постановление и наказ правителя вест-индских провинций; и хотя члены Совета знают, что правители не исполняют этих постановлений и не считаются с ними, да и не собираются считаться с ними либо исполнять их, они все же думают, обманывая самих себя, что благополучно справились с труднейшим и опаснейшим делом, возложенным на их плечи, а потому едят, пьют и спят со спокойной совестью, насколько можно судить по их виду, ибо они ходят веселые и смеются, тогда как им следовало бы лить слезы до конца дней своих при мысли о том, что они могли допустить хоть малейший промах в столь важном и ответственном деле. Ведь им вверена вся церковная и светская власть в Новом Свете, исполнение законов правосудия — так кому же, как не им, надлежало и надлежит стенать и сетовать при мысли о том, сколько миллионов душ и тел индейцев мы загубили, несправедливо предав их смерти! Все, что я здесь пишу, я много раз твердил членам Королевского совета, и всем им вместе, и каждому порознь у него в доме. Я уже не говорю о том, как наши грабили индейцев, какие несметные богатства отняли мы у законных владельцев столь бесчестным путем и причинив им столько зла; я уже не упоминаю о том, что членам Совета следовало позаботиться об обращении в христианство столь великого, обширного и огромного мира! И не в силах я постичь, как могут эти люди сладко спать сном невинных младенцев, есть и пить, как говорится, в свое удовольствие и безмятежно радоваться жизни, готовясь в то же время держать перед судом всевышнего столь нелегкий ответ и отчитываться в столь тяжких делах (коль скоро они вообще помышляют об отчете; если же они даже не помышляют о нем, то бездушию их нет исцеления). Возвращаясь к нашей теме, мы должны заметить, что пребывание испанцев в Индиях всегда делилось — и ныне делится — на три периода, которым соответствуют три периода мытарств индейцев. Первый период — когда испанцы появляются в этих краях и затевают войны и резню, убивая и истребляя всех, кто попадется, чтобы покорить остальных и обратить их в рабство. Второй период — когда они делят индейцев между собою по репартимьенто и пользуются ими, как мулами и ослами, да еще дай бог, чтобы они обращались с индейцами так же, как со своей скотиной, а не много хуже. Третий период — когда они, перебив всех или почти всех индейцев, возвращаются в Кастилию, чтобы получить там наследство или обзавестись имением, если их бесчинства и насилия принесли им деньги; если же вернуться им не на что, как это бывает в большинстве случаев, ибо господь не допускает, чтобы награбленное шло им впрок, и обрекает их на бедность, они оседают в Индиях и тут начинают жалеть, что индейцев осталось так мало; не знаю, тревожат ли при этом их совесть неискупимые грехи, которые они совершили. Четвертый же период вот каков: после смерти они отправляются прямиком в ад, — в этом я ни капли не сомневаюсь, — и там рассчитываются за все пиры и трапезы, оплаченные кровью ближних, если только господь в своем милосердии не придет им на помощь при жизни и не даст им познать всю неискупимость их грехов, дабы взмолились они о прощении с непритворными вздохами и стенаниями. Первому периоду соответствовало начало бедствий индейцев, которым войны несли смерть и жесточайшие страдания; во второй период индейцев ждало беспощадное рабство и неволя, и в неволе они мало-помалу гибли, причем испанцы обращались с ними так, как я уже говорил, и не лучше, пренебрегая не только здравием и спасением их тел, но также здравием и спасением их душ, ибо пеклись об их обращении в христианство не больше, чем если бы имели дело со скотиной. Что касается третьего периода, то по мере того как индейцы почти все вымирали, работая на людей, которые были обязаны щадить их жизнь и не обременять их столь непрерывными и тяжкими трудами, что край превращался в безлюдную пустыню и в отдельных местах оставалось по несколько человек индейцев — здесь трое, там пятеро, островками, — некоторые испанцы начинали обращаться с ними по-божески, а другие держались старых привычек. Что же до последнего периода, то здесь также нет места сомнениям, ибо ясно, что индейцы умирали без исповеди и причастия, и если многие получали крещение, то получали они его, не ведая, что это такое, и не будучи перед тем наставлены в вере, потому что в этом деле творилось в Индиях много величайших безрассудств, и многие испанцы в них были повинны. И здесь мы покуда кончим речь о материке, чтобы вернуться к расскажу о его бедах и несчастьях, когда придет время.

Как мы уже рассказали во второй книге, испанцы с острова Эспаньола, видя, что коренные жители острова вымирают и гибнут под бременем тягчайшего труда в рудниках и всякой иной работы, надумали обмануть католического короля и добыть от него разрешение на ввоз индейцев с островов, которые называли мы Юкайос, или Лукайос. Получив это разрешение, они на некоторое время всецело занялись походами против индейцев; одних они брали хитростью, других силой; так с помощью всяких беззаконий и злодейств были вывезены оттуда все жители, и на этих островах (их всего тридцать или сорок, больших и малых) не осталось ни одной живой души, потому что испанцы в конце концов довели до смерти и гибели последних уцелевших там индейцев, заставив их заниматься ловлей жемчуга. Когда привезенные индейцы тоже повымерли, испанцы острова Эспаньола стали искать, кого бы еще сгноить в своих рудниках, и с этой целью взялись за новый промысел: по примеру испанцев Кубы, которые отправлялись на судах в походы за индейцами с островов Гуанахас и других островов на западе, какие только могли найти и опустошить (мы рассказали об этом выше, в главе 91), испанцы, жившие на Эспаньоле, надумали подобным же образом захватывать в плен и в неволю исконных жителей островов и той части материка, которая расположена на востоке. Эти походы они снаряжали так же, как в ту пору, когда посылали корабли на острова Юкайос: вступали в дело трое-четверо пайщиков, иногда больше или меньше, в зависимости от того, каким все они располагали капиталом, и вносили пять-шесть, а то и семь тысяч золотых песо; затем покупали одно-два судна, вербовали пятьдесят-шестьдесят наемников, людей бессердечных и жестоких, снабжали их припасами и либо назначали им жалованье, либо выделяли паи в добыче, которую те должны были привезти. В каждый отряд назначался наблюдатель — висельник, как и все остальные, только он еще меньше боялся бога и, судя по всему, не имел права называться человеком; он должен был наблюдать за всем, что делалось на островах, а именно следить, объявляется ли индейцам положенное предуведомление и соблюдаются ли наказы. Наказы же гласили, что по прибытии на любой остров или в любую часть материка испанцы должны прочесть индейцам обычное предуведомление и довести до их сведения, что на небе есть бог един, а на земле — наместник его папа римский, и он отдал Индии королям Кастилии, и все индейцы — подданные этих монархов; пусть же они им повинуются и пусть знают, что в противном случае их ждет война, и рабство, и т. д. Можно ли бесстыднее глумиться над верой христовой и грубее попирать справедливость, чем это делали злополучные чиновники здешних земель и островов, которые не стыдились и не совестились давать подобные наказы, хотя, будучи законоведами, обязаны были знать, что эти наказы противоречат всем законам, установленным природой, богом и людьми? В соответствии с этими требованиями (пусть читатель, прежде чем продолжать чтение, посмотрит, что мы сказали о них выше, в главах 57–58) в качестве наблюдателя при отряде ставили иногда какого-нибудь придурковатого священника, чтобы оправдать свое жестокосердие; он видел злодейства, которые там творились, и об одних сообщал, о других же умалчивал. О некоторых злодеяниях такой священник умалчивал, так как не видел в них ничего предосудительного, поскольку королевский судья их разрешал, одобрял и поощрял, даже сам состоял в доле, хотя и то, и другое, и третье одинаково гнусно; о других злодеяниях он умалчивал, возможно, потому, что чем больше похищалось людей, тем больше он радовался, ибо ему самому полагалась часть рабов из общей добычи или же причиталось хорошее жалование за эту его «службу». Испанские корабли обычно выходили в плавание из порта Санто Доминго; выйдя оттуда, они направлялись к тому острову или той части материка, куда решено было отправиться, и причаливали, где было удобнее. Здесь испанцы оглашали предуведомление, не сходя с корабля; но если бы даже они прочли его на ухо каждому человеку в отдельности, все равно никто не понял бы ни словечка, потому что все говорилось на нашей тарабарщине. По окончании этой церемонии наблюдатель давал свидетельство, что в таком-то порту такого-то острова или в такой-то провинции материка было оглашено в соответствии с приказом его величества предуведомление. Индейцы подъезжали к судам на своих челнах и каноэ и привозили испанцам пищу, а те давали им всякие пустяки и сходили на сушу, чтобы завоевать их доверие. А с наступлением ночи испанцы нападали на селение с именем Сантьяго на устах; кого удавалось, захватывали в плен, а других убивали мечами, чтобы нагнать на индейцев страху. Затем они грузили пленников на корабли и отправлялись в другое место, где проделывали то же самое, и так до тех пор, пока не решали, что груза достаточно. По дороге они всегда сбрасывали в море множество умерших индейцев, из которых большинство погибало от недостатка пищи и воды, потому что испанцы всегда везли припасов меньше, чем требуется для такого количества людей; и погибали они от духоты, так как им отводилось место в трюме, и от душевных мук и скорбей, которые одолевали их в этом тяжком пути, как мы уже рассказывали выше, в главах 43, 44 и 45 второй книги нашей истории, когда речь шла об индейцах юкайо. Испанцы приводили суда с таким товаром в Санто Доминго; выпускали из трюма (несчастных страдальцев, — нагих, истощенных, полуживых; выгоняли их на берег, словно ягнят, и такие они были голодные, что искали каких-нибудь улиток, какой-нибудь травки, хоть что-то съедобное, что удастся найти. А так как они были собственностью нескольких хозяев, то, пока их не поделят между пайщиками, ни один из владельцев не заботился предложить им приют и пищу, разве что кто-нибудь даст из корабельных запасов ломоть маниокового хлеба, которым не могли они ни утолить, ни заглушить голод. Всегда находились люди, которые предавали огласке какие-нибудь из ряда вон выходящие зверства, совершенные во время захвата индейцев (да и сами судейские знали об этом не хуже, чем те, кто изобличал эти зверства, так как им было известно, что при захвате индейцев в плен и в рабство дело никогда не обходится без великих злодеяний). По этой причине для отвода глаз кому-нибудь поручалось выяснить, по закону ли взяты в плен индейцы; посредник этот назначался по выбору пайщиков и, возможно, из их числа. О господи, великий боже, сколько же пришлось тебе вынести в твоем великом и безграничном долготерпении — ведь ни разу не оказалось, что индейцы захвачены и взяты в плен не по закону! А между тем они жили на своей земле, никому не делая зла, и разве не было верхом беззакония посылать к ним разбойников, которые похищали их и угоняли в неволю и в рабство! Если же этим посредникам случалось при всей своей слепоте обнаружить какое-то обстоятельство, которое превосходило своей чудовищностью все прочие злодейства и даже, по их мнению, свидетельствовало, что действия испанцев были противозаконными, захваченных индейцев все же не отпускали, на свободу и не отправляли на родину, ссылаясь на то, что уж раз они здесь, то им будет только лучше, поскольку здесь они станут христианами, а в дороге могут и помереть, и прочее тому подобное, как будто эти люди так пеклись о том, чтобы индейцы стали христианами. И кто видел несчастных индейцев, когда, полные смятения и скорби, ждали они на берегу, пока владельцы поделят их между собой, ждали по двое-трое суток кряду в ливень и в зной, сидя или лежа на голой земле, ибо они больше не могли держаться на ногах, тот должен был иметь каменное либо мраморное сердце, чтобы не разрывалось оно при виде величайшего горя и величайшей беды, какие суждено изведать людям.

Садистские жестокости конкистадоров.

Когда же наступало время дележки и отец видел, как у него отнимают сына, а муж, как другому хозяину отдают его жену, и от матери отрывали дочь, и супругов отторгали друг от друга, можно ли сомневаться, что муки их усиливались, а страдания удваивались, и ощущали они величайшую скорбь, и стенали, и лили слезы, и оплакивали свою злую долю, а быть может, и кляли свою судьбу? Среди неискупимых преступлений, которые совершались в этом мире против бога и людей, поистине не последнее место занимают те, что творили мы в Индиях, и среди них этот промысел является одним из самых беззаконных, самых изощренных по коварству и жестокости и самых губительных. Среди прочих набегов, которые наши совершили на восточное побережье материка, ниже Кумана лиг примерно на сорок пять, я хочу рассказать об одном, хоть набег этот был другого свойства и испанцы не утруждали себя предуведомлением.

В том месте, где я сказал, расположена одна провинция, и было там большое селение у самого берега, на мысе, который выдается в море и образует бухту; мыс этот называли Кодера. Вождя этой провинции и селения звали Хигорото; возможно, это имя собственное, а возможно, и нарицательное, обозначающее в тех краях вождя. Этот вождь, хотя и язычник, был весьма добродетельный человек, а его подданные, люди: очень хорошие, подражали своему вождю в миролюбии и гостеприимстве. Вождь и его люди очень любили испанцев и принимали их у себя в селении и в своих домах как родных и близких. Случалось, добирались туда лесами какие-нибудь дурные христиане, испанцы, бежавшие из других провинций или из индейских селений, на которые они напали и от жителей которых теперь спасались бегством. Добирались они туда, полумертвые от голода, босые и измученные, и вождь Хигорото с великим радушием предлагал им приют, пищу, постель и все необходимое. Когда же их силы восстанавливались и они приходили в себя после перенесенных испытаний и голода и собирались в путь, он отправлял их морем в каноэ на островок Кубагуа, где было испанское поселение, причем снабжал их в дорогу всем необходимым и посылал с ними много индейцев. Таким образом он спас немало христиан от смерти, и если б не он, никто больше их не увидел бы и не услышал. Одним словом, таков был сам Хигорото, и таковы его подданные, и такие благодеяния он непрерывно оказывал нашим, что они в один голос называли его селение родным домом и кровом, прибежищем и утехой всех испанцев, которые блуждали в тех краях. И вот нашелся один несчастный, который решил воздать Хигорото добром за все его благодеяния. Приплыл он туда на корабле вместе со своей шайкой; по всей видимости, не удалось им: сделать ни одного набега на всем побережье, а возвращаться с пустыми руками не хотелось. Сошли они на землю, и индейцы во главе со своим вождем приняли их и радушно приветствовали, как обычно.

Испанцы вернулись на корабль и пригласили туда множество индейцев, мужчин и женщин, взрослых и детей; те явились так же спокойно, как приходили на другие испанские суда. Едва очутились они на корабле, предводитель испанцев приказал поднять паруса и направился к острову Сан Хуан, где продал их всех в рабство. В это время я как раз прибыл на остров и увидел все своими глазами и узнал о том, на какое дело пошел этот человек и каким образом выразил он вождю Хигорото и его людям признательность испанцев за все оказанные благодеяния. Таким образом погубил он это селение, ибо те индейцы, которых не удалось ему угнать, разбежались по горам и долам, спасаясь от опасности, и в конце концов все до единого пали жертвой беззаконных злодеяний наших соотечественников, которые отправились в Венесуэлу основывать испанские поселения, а вернее разорять индейские, о чем будет рассказано в следующей книге. Все разбойники и плохие христиане, занимавшиеся вышеописанным ремеслом, сердечно сокрушались, узнав о злодеянии, которое тот грешник учинил в селении Хигорото; и нужно полагать, что сокрушались они не столько из-за подлости поступка (ибо такие же и сходные дела творились на каждом шагу), сколько потому, что лишились верного приюта и радушного приема, который Хигорото и его люди всем предлагали.

Кто сможет перечесть все обиды, нанесенные индейцам нашими отрядами во время этих походов, кто сможет описать все постыдные дела испанцев и взвесить тяжесть этих дел, кто скажет, сколько людей было привезено на остров Эспаньола и на Сан Хуан и там продано и сколько людей, не говоря уж об исконных жителях этих островов, погибло в рудниках и на иных работах? И все это за весьма короткий срок. О содеянном лучше слов свидетельствует безлюдье и пустынность всего восточного побережья материка и множество островов, которые прежде кишели людьми. И поистине правосудие господне явило знак, над которым стоит призадуматься, ибо из всех, кто вкладывал деньги в эти дела и состоял в них на паях и в доле, нет, кажется, ни одного, кто не кончил бы в нужде и нищете, и нечестивая смерть их свидетельствовала о том, каковы были их дела; если же оставляли они состояния, то состояния эти вскоре различными путями приходили в упадок, как бы велики они ни были. Мы знали у нас на острове одного такого человека; он оставил двум или трем наследникам состояние, оцененное в 300, если не в 400 тысяч кастельяно. Так вот, через пять или шесть лет после его смерти это богатство неприметно разлетелось по ветру и сейчас все целиком оценивается не более чем в 50 тысяч, и нечего сомневаться, что в конце концов оно сойдет на нет и наследники того человека будут жить в скудости, а то и пойдут по миру. И таких случаев немало было в этом городе и по всему острову. Скажу еще несколько слов о предуведомлении, которое для видимости объявляли индейцам участники набегов по приказу людей, распоряжавшихся в здешних краях и звавшихся учеными правоведами (и если их кормили и держали у власти, то лишь ради их учености, не ради их прекрасных глаз, и потому непозволительно им было не знать, что это предуведомление — величайшая и бесчеловечнейшая несправедливость).

Казнь пленных.

Так вот, я хочу рассказать здесь, что произошло, когда я говорил об этом предуведомлении с самым главным из них, которому подчинялись все остальные. Я приводил доводы и непреложные доказательства, стараясь убедить его, что такие вооруженные набеги несправедливы и участники их достойны всяческого осуждения и адского пламени и что предъявлять подобные требования, как было предписано, значит попирать истину и справедливость и глумиться над нашей христианской верой, над кротостью и милосердием Иисуса Христа, который претерпел столько мук ради спасения всех людей, в том числе и индейцев. Я говорил, что нельзя ограничивать срок, в течение которого индейцы должны перейти в христианство, ибо сам Христос не ограничивал этого срока ни для кого, — ни для целого мира, которому предоставил он время со дня сотворения и до страшного суда, ни для каждого отдельного человека, которому дал он всю жизнь, дабы тот смог обратиться к истинной вере по свободному волеизъявлению; а между тем люди так урезали этот дар господень, что, по мнению одних, достаточно ждать ответа индейцев в течение трех дней после предуведомления, а другие продлевают этот срок до двух недель. Он сказал мне в ответ: «Нет, двух недель мало; следует дать им два месяца на размышления». Я чуть не застонал, когда это услышал и увидел такую закоренелую и твердокаменную черствость в человеке, под властью которого находилась большая часть Индий. Можно ли превзойти слепотою и невежеством этого человека, если он, будучи знатоком законов уже по роду своих занятий и ведая судьбами стольких земель и племен, не знал, во-первых, что это предуведомление несправедливо, бессмысленно и недействительно с точки зрения права; во-вторых, что даже будь эти требования справедливы и обоснованны, мы-то оглашали их на испанском языке, то есть налагали на индейцев обязательства, которых те не понимали; чтобы индейцы смогли понять это предуведомление и принять на себя какие-то обязательства, мало было двух месяцев, и двенадцати, и даже двадцати; и, в-третьих, почему индейцы должны были поверить и согласиться, что бог вручил власть над миром человеку, который называется папой, и папа отдал все царства Нового Света королям Кастилии, если не было у них иных свидетельств и доказательств, кроме утверждений людей, которых индейцы считали злобными, низкими и жестокими из-за страшных дел, и неужели индейцы должны были впустить к себе этих людей, и поверить им на слово, и присягнуть на верность королям Кастилии, и неужели в случае отказа по прошествии двух месяцев испанцы были вправе начинать войну? Item, уж коль скоро этот самый глава судебной коллегии держался мнения, что индейцы обязаны признать своими государями королей Кастилии, хоть и были у них собственные исконные государи и цари, пусть бы он прежде помог им узнать господа, нашего творца и спасителя. Но слепота и невежество этого человека ведут свое происхождение от слепоты и невежества, которые с самого начала поразили Королевский совет и были причиной того, что он приказал ставить индейцам подобные требования; и дай господи, чтобы Королевский совет не страдал тем же недугом ныне, когда на исходе 1561 год. И этой мольбою мы завершаем третью книгу нашей «Истории» в честь и во славу божию. Deo gratias [98] .

Ожесточенная полемика, которая в течение нескольких столетий ведется вокруг книги Бартоломе де Лас Касаса, касается преимущественно оценки ученым-гуманистом испанской конкисты. Все остальные вопросы, возникающие при изучении «Истории Индий», оказались при этом отодвинутыми на задний план и освещались лишь бегло. Это относится, в частности, к вопросу о роли и месте книги в истории испанской литературы и языка. Между тем «История Индий», несомненно, весьма своеобразный памятник испанской прозы, ценный источник для изучения языка Испании и тех сдвигов, которые происходили в языке в XVI столетии.

«Историография и эпос находятся в самом близком родстве, — писал выдающийся испанский ученый Рамон Менендес Пидаль. — Как в одном, так и в другом получают выражение общие чаяния и стремления, оба они преследуют аналогичные цели. И в историографии, и в эпосе находит воплощение стремление людей продолжать жить в памяти грядущих поколений и воскресить картины жизни прошлого. Таким образом, историография и эпос по-своему осуществляют двойную связь, которая соединяет прошлое с настоящим и будущим» [99] .