Чтение онлайн

Теперь понятно, что деяния Ку-клукс-клана в общих чертах можно сравнить с тем, что люди Средневековья делали с еретиками. Разумеется, мы не высказываем пока суждения, правильно или неправильно они поступали. Многие уже говорили, что ни к чему было печься о единстве средневековой Европы и что Реформация, которая его уничтожила, совершила благое дело для всего общества, но, с другой стороны, многие из нас могут с этим не согласиться. Американизм как примета Клана – это сущая ерунда. Не в этом дело, а в том, что в каждом случае человек испытывает солидарность с неким общественным институтом – в одном случае,с Соединенными Штатами Америки, в другом – с христианским содружеством средневековой Европы. В каждом случае вы начинаете рассматривать существование в обществе определенных движений или сект как угрозу стабильности, здоровью и единству вашего мира. Поэтому члены Клана свято верят в то, что католики, евреи и негры – это антиобщественные элементы. Их не интересует, верна или ошибочна католическая вера. Если католикам нравится верить в чистилище, в молитвы святым и во множество других, подобных вещей, то клановцы-то тут при чем? Однако Клан озабочен тем, что Католическая церковь, как общественный институт, стоит на антиамериканских позициях, что она призывает людей к верности, какую граждане Штатов могут проявлять только к своей стране. Теми же принципами Клан пользуется при формировании своего отношения к неграм и евреям. Он относится к ним так же, как римские императоры относились к ранним христианам. Клан не принимает их как единые, самостоятельные общества и не желает понять их религию, с которой он, возможно, в чем-то не согласен. Впрочем, в случае с неграми речь идет не о религии. Там дело касается того, чтобы удержать опасный варварский элемент на отведенном ему месте.

Подобным же образом средневековые католики относились к теологическим аспектам ересей. Лишь познакомившись с трудами великих философов, каноников, проповедников и миссионеров – таких, как Фома Аквинский, Сен-Бернар, Сен-Доминик, Сен-Раймон Пеннафорский, святой Бонавентура, Альберт Великий, – мы обнаружили в их работах разумные доводы против ересей. Эти люди считали ереси вызывающими, потому что они скрывали правду, а для простых людей ереси казались вызовом самой Церкви. Разумеется, это всего лишь некое обобщение. Но, как мы отметим в следующей главе, религиозное преследование в Средние века возникло не по воле Церкви, а по приказанию светских властей. Потому что ереси в первую и последнюю очередь рассматривались как антиобщественный заговор.

«Средневековая Церковь, – пишет доктор Тоут, – была более чем просто Церковью. Это, скорее, было целое государство, точнее, в некотором роде даже супергосударство». [20]

Таким образом, верно будет сказать, что когда религиозное преследование вновь появилось в XI веке, оно получило вторую жизнь скорее благодаря верности Католической церкви, представляющей собою некое универсальное общество, в котором состоят все люди, чем благодаря католической вере, которой Церковь учила и которую охраняла. Иными словами, общественный институт защищен правилами, противоречащими тем принципам, которые этот институт отстаивает. Кстати, это – определение фанатизма.

Между прочим, тот же феномен можно проследить на примере Ку-клукс-клана. Клан настолько американский, что является неамериканским по сути, потому что старается встать на стороне религиозной нетерпимости в обществе, которое открыто проповедует принцип полной религиозной терпимости. Не то, чтобы полнаярелигиозная терпимость была желанной или вообще возможной. Понятно, что принуждение в религиозной вере, включающее в себя необходимость морального суждения, в некоторых определенных обстоятельствах может стать необходимым для блага общества. [21] Доктор Джонсон с присущей ему точностью объясняет это.

«Справедливость и здравый смысл указывают на то, – сказал папа Лев XIII, – что не должно быть государств-безбожников; или такое государство должно принять линию поведения, которая приведет к безбожию, а именно, относиться ко всем религиям (как они себя называют) одинаково и предоставить им всем равные права и привилегии… Хотя Церковь, как и всякая хорошая мать, взвесит огромный груз человеческой слабости; ей известно, каким именно образом в наш век развиваются умы. По этой причине, учитывая то, что Церковь всегда должна выбирать правду и честность, она и не позволяет властям терпеть всяческие варианты правды и честности – для того чтобы избежать лишних неприятностей… Справедливости ради надо сказать, что чем больше государство делает для того чтобы терпеть зло, тем дальше оно от идеала. [22]

Далее, в пределах, определенных национальным законом, изложено, что цель гражданского правительства – добиваться наибольших благ для общества и счастья для каждого индивидуума, потому что он – член этого общества. Таким образом, гражданское правительство в некоторой степени становится оппортунистом. Человек, знакомый с социальными условиями имперского Рима в I веке, оценил бы обстоятельства, заставившие императоров начать сбор налогов на безбрачие, однако несмотря на это, он бы не стал придерживаться той точки зрения, что человек должен жить под постоянным надзором, как скот. Подобным же образом можно прийти к заключению, что государство при некоторых обстоятельствах может вмешаться в дело транспортировки алкоголя, потому что это в конечном счете может повлиять на благо самого государства. Впрочем, понимая это и принимая, что правительство США столкнулось с настоящим кризисом (касающимся контрабанды алкоголя) в 1919 году, мы не очень-то готовы принять абсолютно трезвый образ жизни и любим выпить по поводу и без него.

В двух следующих главах мы попытаемся показать, что в XIII веке обуздать ереси законным путем было необходимо для сохранения закона и порядка. Такое суждение, конечно же, противоречит принципу терпимости, больше того, им нельзя оправдать методы, которые были взяты на вооружение сначала епископальной, а позднее – монашеской инквизицией.

Ранние средневековые ереси возникли, главным образом, из-за ошибочных спекуляций о теологических проблемах. Они появились и пустили корни в ходе споров где-нибудь в лекционном зале или в монастырской трапезной. В их основах нет морального протеста против поведения или правил Церкви. Возможно, светский мир долго ничего не слыхал о ересях, и они стали известны лишь тогда, когда дело было сделано; можно не сомневаться в том, что даже если бы ереси и проникли в светский мир, обыватели в девяти случаях из десяти не поняли бы тонкостей дискуссии или уловили бы лишь самые общие положения незнакомого учения. Как правило, те ученые, которые первыми засомневались в Церкви и ее догмах, позднее полностью признавали свои ошибки и искали прощения у Церкви, чтобы вновь попасть в ее лоно. Они не стали основателями каких-то новых движений, не основали новой школы мышления. Церковь по обыкновению налагала на них епитимью, и все дело забывалось. Так было с Годескалкусом в IX веке и с Беренгаром из Тура в XI. У каждого было по несколько последователей среди друзей, знакомых и учеников. Вильям Малсбери поведал нам, что Беренгар на смертном одре мучился угрызениями совести при мысли о том, скольких людей он сбил с пути истинного своими ошибочными теориями об истинном присутствии тела и крови Христа в причастии и о пресуществлении. [23] Однако люди мало знали о таких вещах, да они их и не интересовали. Ересь еще не стала орудием, направленным против Церкви.

В этой связи стоит процитировать отрывок из работы Генри Адамса, который со своей удивительной способностью понимать средневековый ум демонстрирует читателю академический характер ранних ересей. Адамс описывает спор в школе между Вильямом Шампо и своим блестящим юным учеником Абеляром.

Вильям, умело использующий для иллюстрации своих утверждений истинную сущность маленькой хрустальной пирамидки, которая лежит перед ним на столе, защищает реалистическую позицию. Абеляр, номиналист, указывает, что если реализм Вильяма довести до логического завершения, то он может свестись только к пантеизму.

«– …К вашему примеру… – заключает он, – человечество существует, таким образом, все оно – идентичное – присутствует в вас и во мне как подразделение неопределенного времени, пространства, энергии или вещества, которые и есть Бог. Мне не стоит напоминать вам, что это и есть пантеизм, и если Бог есть единственная энергия, то свободная воля человека ограничена свободной волей Бога. Существование Церкви бессмысленно, человек не может отвечать за свои поступки – ни перед Церковью, ни перед государством, и, наконец, хоть и против воли, я должен ради собственной безопасности передать этот разговор архиепископу, который – и вам это известно лучше меня – доведет дело до вашей изоляции. Если не хуже…

– … Ах, – снова присоединяется к беседе Вильям, – вы торопитесь, мсье дю Палле, превратить то, что я привожу в пример для аналогии, в еретический аргумент против моей персоны. Разумеется, вы вольны следовать курсом, который выбрали, но я хотел бы предупредить вас, что он заведет вас слишком далеко. И я все-таки задам вам еще один вопрос. Понятие, о котором вы толкуете, этот образ, существующий в уме человека, Бога или в сути какой-то отвлеченной вещи… – правда, я и не знаю, где искать его, – оно само реально или нет?