Чтение онлайн

Джеймс Монтье [5] много и хорошо писал о поведенческих финансах, и он утверждает, что эти выводы верны, но только для совершенно определенного стечения обстоятельств. По словам Монтье, есть три условия, которые должны соблюдаться. Во-первых, на людей не должны оказывать влияния решения, принятые другими людьми. Во-вторых, вероятность того, что человек окажется прав, не должна зависеть от вероятности того, что все остальные окажутся правы. В-третьих, на участников никак не должно влиять то, что их собственный голос может оказаться решающим. Я бы еще добавил, что вероятность принятия хороших групповых решений выше, если большинство членов группы либо не знают, либо не придают никакого значения тому, что думают другие члены группы. Другими словами, в толпе действительно заложена коллективная мудрость, которая делает суждения толпы очень проницательными, но эту мудрость нужно умело извлечь. Ценовое действие фондового рынка в долгосрочной перспективе является высокоэффективным механизмом сбора информации.

Не является ли в каком-то роде признание этой истины основным принципом демократии с ее всенародными выборами? Демократия основана на вере в то, что большинство примет лучшие решения, чем правящая элита. Фондовые рынки – это машины для голосования, и я считаю, что мудрость коллективной интуиции такого рода часто проявляется в способности фондовых рынков понимать приливы и отливы человеческой истории и событий – особенно в критические поворотные моменты. Как пишет Шуровьески: «Идея мудрости толпы заключается не в том, что группа всегда даст вам правильный ответ, а в том, что в среднем она постоянно приходит к лучшему ответу, чем тот, который мог бы дать каждый отдельный человек». Японский фондовый рынок был мудрым во время Второй мировой войны и в начале Корейской войны, но французская биржа была в высшей степени неправа в 1941 году, когда предсказывала процветание после немецкой оккупации.

На примере фондового рынка можно всесторонне изучить вопрос, присуща ли толпе какая-либо мудрость. Не мудрость в мелочах, но понимание приливов и отливов великих событий. Фондовый рынок охватывает очень большую и чрезвычайно разнообразную толпу людей, и даже в годы Второй мировой войны на каждом из основных фондовых рынков мира было не менее нескольких сотен тысяч активных участников. Из-за разнообразия внутри этой совокупности инвесторов, а также из-за того, что оно децентрализовано и обладает большим количеством неявных знаний, эта толпа привносит в процесс множество различных интуиций. Кроме того, это относительно умная и хорошо информированная толпа. Все инвесторы – не ученые-ракетчики, но и не полные идиоты. Один тот факт, что у них достаточно денег, чтобы быть инвесторами, говорит о том, что действует некий процесс естественного отбора. Более того, толпа на фондовом рынке отвечает критериям мотивации, потому что суждения, которые выносит эта группа, касаются ее собственных денег. Это толпа «лис», а не толпа «ежей».

В результате можно сказать, что фондовый рынок – это мудрая и дальновидная штука. Он может впадать в панику и безумие в самый разгар событий, и, как мы все знаем, он вполне может быть втянут в мошенничество и надувать огромные пузыри. Отдельные инвесторы и группы инвесторов могут быть иррациональными или время от времени становиться иррациональными, но в целом рынок в долгосрочной перспективе, как правило, рационален. Как сказал Мобюссин: «Мы должны быть очень осторожны, чтобы избежать экстраполяции индивидуальной иррациональности на иррациональность всего рынка».

В действительности инвесторы с их крайностями страха и жадности делают фондовый рынок склонным к циклам бумов и спадов. Но каждая мания проистекает из некоторой степени рациональности в судьбоносных событиях, будь то железные дороги в XIX веке или технологии на закате века XX. Оглядываясь назад, можно сказать, что даже в 2000 году рынку в целом была присуща некоторая рациональность. Акции технологического и интернет-роста продавались по абсурдным ценам, но другие важные сегменты рынка, которые были не в фаворе, были столь же абсурдно недооценены. И я ни на секунду не утверждаю, что толпа является хорошим интерпретатором отдельных секторов или акций.

Однако, несмотря на туман войны и дымовую завесу статистики, у фондового рынка отличный нюх и удивительная интуиция. Именно это демонстрируют старые мудрые трейдеры, когда перед лицом мрачных обстоятельств или плохих новостей они говорят «рынок работает хорошо», или наоборот, «рынок работает плохо». Классический пример всего этого можно пронаблюдать в реакции основных фондовых рынков на самый серьезный кризис XX века: подъем и падение держав оси в 1940-х годах.

Я утверждаю, что фондовый рынок как собрание, поскольку он является коллективным результатом многочисленных, независимых, разнообразных, децентрализованных, мотивированных суждений, значительно отличается от толпы (mob) или группы. Это не означает, что фондовый рынок мудр, не может ошибаться или в краткосрочной перспективе не может неверно оценивать события. Я говорю о том, что в целом его суждения хороши и заслуживают внимания. Окончательным испытанием этого тезиса и акций как хранителей богатства стала Вторая мировая война – время всепоглощающей тревоги и страха. В следующей главе я описываю мир, омраченный страхом, и недомогание, угнетавшее фондовые рынки.

Чтобы понять проблемы и настроения фондовых рынков в конце 1930-х и начале 1940-х годов, необходимо осознать, в каком мрачном состоянии находился весь мир в это время. Как знают все, кто не пребывал в глубокой коме, за Великим крахом 1929 года последовали всемирный спад и глубокая депрессия. Ошибки фискальной и монетарной политики усугубляли отчаяние, а демократическая капиталистическая система казалась неспособной на адекватный ответ этому вызову. От богатства ничего не осталось, а стоимость акций повсеместно и бескомпромиссно упала до рекордно низкого уровня. Несмотря на то, что к 1936 году мировая экономика и финансовые рынки частично восстановились, в конце 1930-х и начале 1940-х годов снова наступил спад. Капитализм начал казаться плохой затеей, и многие вдумчивые люди хотели попробовать либо коммунизм, либо национал-социализм. Но была и другая причина, по которой инвесторы были так подавлены.

С весны 1940 года по весну 1943 года выживание европейских и североамериканских демократий и в целом западной традиции иудео-христианской свободы, казалось, подвергалась крайней опасности со стороны трех различающихся, но одинаково авторитарных, националистических и злобных источников. Первым был экспансионистский коммунизм, Советский Союз, и его лидер, Иосиф Сталин. Вторая опасность исходила от европейского национал-социализма и Адольфа Гитлера; она нашла воплощение в Германии, Италии, а со временем и в периферийных странах Восточной Европы. Третьей опасностью, конечно же, была милитаристская, амбициозная и агрессивная Япония, страдающая от вечной нехватки ресурсов. Все три практиковали террор и были настоящими экспертами в его применении.

По приблизительным оценкам, в 1930-х годах 10 % всего населения Советского Союза прошло через сталинскую пенитенциарную машину или сгинуло в ней. Сталин хотел быть полностью уверенным, что угрозы его правлению нет и никогда не будет. Он провел чистку собственного офицерского корпуса, восточноевропейских коммунистических лидеров, которые совершили ошибку, считая Россию своим прибежищем, и так называемых «внутренних заговорщиков». Пресловутые лагеря были пыточными камерами для получения признаний. Жертвы подвергались не только увечьям, избиениям и другим жестоким пыткам; если они выдерживали мучения, так ни в чем и не признавшись, то их окончательно ломали, заставляя наблюдать за пытками их возлюбленных или детей.

Большинство лагерей было расположено к северу от 69-й параллели и внутри полярного круга. Лагеря различались по своему режиму. Там были свои Йель и Гарвард для самых одаренных и опасных учеников, и государственные университеты для обычных недовольных [6] . Александр Солженицын позже описал эту систему террора и пыток; это сделал и Артур Кестлер в романе «Тьма в полдень», опубликованном в 1940 году. Кестлер в своем великолепном романе описывает, как жестокие и регулярные пытки калечили, давили и в итоге уничтожали заключенных. Официальный Запад оставался глухим к этим известиям, но чувствительные души погрузились в депрессию и ужас.

Сталин использовал трудовые лагеря для уничтожения диссидентов, недовольных, а также потенциальных врагов. Входная табличка в эти лагеря гласила: «Труд – дело чести, доблести и геройства», но истинной целью было заставить заключенных как можно больше работать. Мужчины трудились по 16 часов в день, подвергались жестоким избиениям, спали в неотапливаемых бараках с температурой ниже нуля и получали скудные порции еды. Согласно теории, здорового человека можно довести до полусмерти за 20–30 дней, после чего его расстреливали из пулемета на еженедельной массовой казни [7] .