Чтение онлайн

Перед лицом этих ужасов мало кто из западных народов смог сохранить свое лицо. Слишком много французов согласилось с тем, что нацисты убивают евреев. А в Советском Союзе, где старые привилегированные классы были уничтожены, а бизнесмены находились под прямым социальным контролем, техникализированный строй, как и в нацистской Германии, игнорировал все гуманные моральные нормы и Сталин поддерживал свое правление террором. На этом фоне многие мусульмане могли поздравить себя с тем, что не разделили моральное падение «материалистического» Запада. Однако ни один мусульманин не имел пока достаточно власти, чтобы пройти проверку на моральность, аналогичную той, через которую прошли западные страны. Более того, мусульмане не остались совсем в стороне от творимого на Западе, чему есть весьма зловещий пример. В межвоенный период в большинстве независимых мусульманских стран к немцам относились как к лучшим друзьям, поскольку они выступали против имперских держав, и эти особые отношения сохранились и после появления нацизма, который, казалось, предлагал более эффективные методы управления. Поэтому мусульманам было легко сделать следующий шаг: в Турции, на Арабском Востоке, в Иране, и даже в мусульманских республиках Советского Союза и в Индии, многие мусульмане, среди которых были и очень влиятельные, сочувствовали и оказывали реальную поддержку нацистской Германии и ее аморальной политике, отвергая «демократические» идеалы, считая их воплощением британского, французского и русского строя. Некоторые утверждали, что нацистский тип тоталитарного националистического государства отвечает мусульманским потребностям как в эффективном национализме, так и в решении всех дилемм современного общества. В некоторых случаях восхищение нацистами было связано с фанатичным антисемитизмом. Хотя, особенно в Советском Союзе, большинство мусульман не поддержали нацистов, был момент, когда они, казалось, могли заручиться общей поддержкой мусульман, если бы их войска смогли дойти до мусульманских территорий. На практике мусульмане поддерживали только некоторые аспекты нацизма, а не весь спектр нацистской доктрины и практики, в том числе и расизм. Многие мусульмане, которые отрицательно относились к западным империалистическим державам, не стали поддерживать нацизм только потому, что он также выступал против них. Фактически решение выступить за или против нацизма стало самым главным выбором для социально активных мусульман. Кроме того, в независимом мировом сообществе роль общественного мнения постепенно возрастала. После окончания Второй мировой войны население слабо техникализированных стран стало такой же частью этого всемирного общественного мнения, как и жители западных государств.

Поскольку Организация Объединенных Наций не стала средством реализации политики западных стран, она превратилась в самый важный форум для усиливающегося всемирного общественного мнения, которое не ограничивалось только политикой, а высказывалось по самому широкому кругу вопросов. Чтобы как-то очертить это широкое поле человеческих проблем, было создано еще несколько организаций, наиболее важной из которых стала ЮНЕСКО, где все культурные и политические разногласия человечества смогли объединиться общим культурным кругозором и даже общей социальной этикой. На этом уровне (не только в ЮНЕСКО, но и во многих других международных организациях) споры между такими моделями, как коммунизм, фашизм или либеральный капитализм, были более значительными, чем разногласия между христианством, исламом или индуизмом; и соглашения об общих целях между представителями коммунистического и капиталистического блоков были заметнее, чем взаимопонимание, которого время от времени достигали представители различных конфессий. Одновременно с завоеванием политической независимости мусульмане погрузились во все международные моральные проблемы, связанные с техникализированным мировым порядком. Даже на узкопрактическом уровне они больше не могли рассматривать моральные проблемы техникализированного Запада как чуждые; теперь они полностью разделяли его проблемы и соблазны.

Новые политические обязательства мусульман совпали с растущим оптимизмом относительно скорого решения фундаментальных проблем современности. Обсуждая идеалы Ганди, мы отмечали, как идеалистические настроения первых десятилетий XX века вдохнули в людей надежду на то, что вот-вот начнется новая, свободная и честная жизнь. В 1920-х годах «демократия» стала всеобщим стандартом, и самым радикальным сторонникам сохранения привилегий пришлось пойти на попятную; система правления претерпела изменения, и правительства стали выражать волю и нужды народа; наиболее передовые круги быстро двигались по пути эмансипации и самовыражения, они рассматривали «викторианский» XIX век в лучшем случае как первый этап на пути к прогрессу. В некоторой степени эти настроения разделяли многие мусульманские интеллектуалы, причем не только те, кто был увлечен идеями Ганди. Но с приходом Великой депрессии 30-х годов и началом Второй мировой войны со всеми ее чудовищными преступлениями оптимизм 1920-х годов улетучился. Даже когда после окончания войны многие мусульманские народы получили независимость, катастрофические события войны в Палестине и раздел Индии вынудили мусульман так же, как и жителей Запада, засомневаться в возможности прогресса, по крайней мере без разрушительных потрясений. У ислама, как и у всего остального современного мира, были поводы для отчаяния.

Постепенно в общество стала возвращаться уверенность в ближайшем будущем. К середине 1960-х годов перспективы казались уже менее мрачными. Под осторожным покровительством старых и новых правительств надежды 1920-х годов снова обрели популярность во всем мире, даже внутри наиболее жестких конфессий и партий. Сегодня мы можем наблюдать повсеместное торжество идеализма, и мусульмане вносят свою толику в общую атмосферу осторожного оптимизма.

В каждой мусульманской стране современные проблемы принимают свою местную форму. Действительно, в некоторой степени уже в XVIII веке исламская цивилизация была своего рода микрокосмом в современном мире. Различия в культурной эволюции, проявившиеся уже в ту эпоху, очень далеко развели различные мусульманские народы. Поволжские татары социально и культурно влились в индустриализированную жизнь России, сохранив немного больше, чем разницу в языке и исторической памяти. На другой стороне стоят мусульманские Нигер, Судан и Чад, относительно невовлеченные в процесс техникализации, население которых не желает устанавливать контакты с внешним миром и строить техникализированное общество. К раздражению своих немусульманских южных соседей они остаются оплотом аграрных социальных и политических ожиданий, а также норм шариата. Остальные мусульманские страны занимают промежуточное положение между этими двумя полюсами в зависимости от их конкретного опыта в XIX веке и модернизаторских усилий в XX, различаясь как в отношении к исламскому культурному наследию, так и к той западной культуре, нормы которой усвоили их лидеры. Тем не менее вполне возможно определить в самых общих чертах наиболее серьезные и острые проблемы, с которыми приходится сталкиваться каждому из этих обществ. Тем самым мы сможем убедиться в том, что это основополагающие проблемы, с которыми сталкиваются не только мусульманские, но и все современные общества.

Одной их главных черт эпохи Нового времени было развитие крупномасштабной технической специализации и последующие взаимозависимости между различными частями мира на массовом уровне. Именно эта черта и лежит в основе всех основных проблем, соблазнов и возможностей, с которыми сталкивается любой человек в современном мире. Мы можем несколько произвольно разбить все эти проблемы на пять видов: две из них порождены непосредственно самой природой техникализации.

Происходит разрушение культурных традиций, что в лучшем случае означает, даже на Западе, что люди утрачивают свои корни и структура общества распыляется. В незападных странах этот процесс осложняется несоответствием требований современной среды и основ семейной жизни, укоренившихся в совершенно чуждой новым реалиям культуре.

Рост эксплуатации природных ресурсов, что в лучшем случае означает скученность проживания и утрату ценимых ранее природных ландшафтов; для незападных стран это означает бедность и даже массовый голод.

Эти проблемы в культурных и природных сферах порождают целый ряд потребностей, которые уже сами продуцируют дальнейшие проблемы.

Появляется потребность в социальном планировании, в лучшем случае для того, чтобы поддержать экономической рост и избежать хаоса; для незападных стран — чтобы избежать массовой новой бедности и обеспечить минимально пригодные для проживания людей условия. Однако всеобъемлющее социальное планирование, особенно когда оно вводится чрезвычайными мерами, дает возможность произвольно манипулировать людьми в беспрецедентных масштабах.

Появляется необходимость в массовой грамотности, но это в лучшем случае приводит к противоречию в системе образования, когда, с одной стороны, необходимо сделать обучение максимально доступным для всех, однако с другой — развивать творческое начало, которое также востребовано в техникализированном обществе. В незападных странах творческий элемент в системе образования кажется невозможным из-за каждодневного давления, которое, в свою очередь, может устранить только творческое начало.

Наконец, самая глубокая из всех этих проблем, поскольку их нельзя решить, не разрешив окончательно эту, радикальный пересмотр моральных норм и необходимость адекватного человеческого взгляда на происходящее, которое поможет людям найти новые ориентиры в жизни. Даже в западных странах старое культурное наследие не может обеспечить такой взгляд; в незападных странах исламское культурное наследие, кажется, не просто утратило свое значение, но и активно перекрывает все возможности творческого морального роста.

Все это множество проблем серьезно повлияло на то, что может потребоваться от средневекового, в частности от исламского, культурного наследия, если оно желает и дальше играть значительную роль в жизни людей. В частности, все они несут моральные последствия, с которыми сталкивается сознание каждого человека. Наиболее остро почти во всех современных обществах стоит проблема разрыва связей человека с непрерывными социальными шаблонами, другими словами, происходит разрушение культурных традиций. Все жизненные шаблоны и образцы начинают внезапно меняться, чтобы прийти в соответствие с нормами технического совершенства; следовательно, социальные шаблоны, которые ранее изменялись со сменой поколения, теперь меняются на протяжении жизни одного человека. Мало того что одно поколение больше не может передать следующему адекватные правила поведения в повседневных ситуациях, оно само должно постоянно пересматривать собственные нормы и правила. Культурные традиции развиваются в таком быстром темпе, что их носители едва успевают договориться друг с другом о грядущих кардинальных изменениях. Такой диалог и изменения провоцируют новые технические методы, но выработанные договоренности устаревают задолго до того, как новые тенденции, изобретения, техника и открытия будут проверены на предмет наличия случайных побочных эффектов, влияющих на общее культурное развитие. Как правило, люди вынуждены планировать свою жизнь вслепую, поскольку они все меньше и меньше могут полагаться на предков или даже на свой личный опыт, которые часто не могут им подсказать, чего ожидать в ближайшем будущем. Они должны всегда быть готовы к резким и неожиданным переменам, действовать по обстоятельствам, следовать существующим моделям поведения толпы или подчиняться требованиям экономического планирования. Именно в тот момент, когда индивидуальному сознанию необходимо принимать далеко идущие решения, оно не может воспользоваться привычными указаниями опыта прошлого.

На Западе это разрушение традиций переносится относительно легко. По крайней мере, новые черты техникализированной жизни были разработаны в рамках старых традиций региона. Там была прямая преемственность от повозки, в которую запрягали быков, к карете, запряженной лошадьми, затем к дилижансу, железной дороге, автомобилю и, наконец, к самолету. Каждый раз переход от одного этапа к другому был постепенным, и традиция не была нарушена. Аналогичным был непрерывавшийся философский диалог от схоластов к Декарту и Юму, затем к Канту и Гегелю, а затем к Гуссерлю и экзистенциалистам. По большому счету люди продолжали читать старые книги и использовать их терминологию пусть и в новых, трансформированных контекстах. Таким образом, очень многие элементы старого культурного наследия оказались интегрированы в современную техникализированную жизнь. По крайней мере, специалисты, каждый в своей отрасли, работают в собственных особых традициях, диалог между частями которых является прямым и непрерывным. В других странах специалисты слишком часто пытались поддерживать традиции, которые они в полной мере не разделяли, и в итоге исключали себя из потока современных данных и отказывались от творческого участия в текущем диалоге.

Но даже на Западе, когда развитие специализации дошло до такого уровня, что гений универсализма больше не мог справиться со всем, начались массовые жалобы на разобщение, на невежественные группы, члены которых не были способны видеть целостную картину общества, утратили свои корни и стали очень далеки от народа.

В исламском мире разрушение традиций принесло гораздо больше проблем. Там, где с воловьей упряжки пересели прямо на автомобиль, а то и в самолет, разрыв в традициях оказался слишком велик. Надо отметить, что человеческая культура обладает удивительной устойчивостью. Так, в Иране автобусы быстро стали частью местной культурной среды со всеми своими особенностями. Когда автобус ломается между запланированными остановками, пассажиры спокойно выходят и идут по дороге, с удовольствием пользуясь возможностью прогуляться и отдохнуть от духоты и тесноты. Водитель исправного автобуса всегда остановится, чтобы помочь своим коллегам с ремонтом; никто не удивится, если он возьмет дополнительную плату за проезд, если во время незапланированной остановки все пассажиры посетили местные святыни. Тем не менее изменение отношений между деревней и урбанистическими центрами в результате появления автобусного сообщения вовсе не означает, что вместе с этим будут адаптированы все другие соответствующие западные социальные модели. Здесь во много раз меньше тех ежедневных ресурсов, которые в большинстве стран Запада помогли своим бедным согражданам адаптироваться к современным условиям: клубам, церквям, окрестностным населенным пунктам, политическим партиям, социальным работникам, бюро юридической помощи и т. п. Когда об экзистенциализме Сартра пишут в арабской газете, то его связь с Аристотелем подчеркивают намного сильнее, чем это делали бы во Франции; и никто не ожидает, что арабские философы будут в состоянии внести серьезный вклад в быстро развивающуюся философскую традицию, частью которой они теперь являются. Даже в тех областях, где влияние традиции ощущается не так сильно и связи с окружающей средой очень слабы, например в математике или в других точных науках, большинство мусульманских ученых слишком осторожны, чтобы быть на переднем крае исследований. Химик в Каире, который учится по учебникам, переведенным с французского или английского языков, уже отстает от западных коллег только потому, что переводы сделаны в лучшем случае с прошлогодних книг, в худшем — с выпущенных в прошлом десятилетии; и если он не занят решением срочных задач по созданию новых отраслей промышленности, то его исследования не могут опережать последние достижения Запада, они всегда будут ограничены рамками последнего изданного перевода западных книг. Так проблема разрыва с традициями, общая для всех современных обществ, по ту сторону пропасти между уровнями развития принимает другую, намного более острую форму.