Чтение онлайн

Я пятилась от папы, пока не уткнулась в прикроватный столик. Свеча, стоявшая на нём, пошатнулась и едва не упала. В эту секунду папа посмотрел на ворох бумаг в своих руках и на остальные листы, лежавшие на ковре. Когда он принялся грубо запихивать страницы в Большую Книгу, сминая и утрамбовывая их, я не сразу поняла, что он и не собирался раскладывать их по порядку.

– Прости. Мне очень жаль, Иляна, – проговорил папа дрожащим голосом.

Я закричала, начала хватать его за руки.

– Папа, папа, нет! Пожалуйста, папа, не надо!

Я вцепилась пальцами в уголок обложки моей книги, когда папа стал подниматься с пола. На ковёр посыпались блёстки, захрустела бумага. Папа оттолкнул мои руки и вышел из комнаты. А потом и из квартиры. Спотыкаясь, я бросилась в зал, но мама меня опередила: она бежала за папой и что-то ему кричала. Я тоже хотела выбежать, но у меня подкосились ноги, и я рухнула на колени.

Когда мама вернулась, я плакала, свернувшись калачиком на полу и прижимая к груди обрывки бумаги. Наверняка мы перебудили всех соседей. Наверняка они записали это в свои блокноты. Но мама опустилась рядом со мной и, крепко обняв, стала гладить меня по голове.

– Я буду ненавидеть его до самой смерти! – сквозь слёзы выпалила я.

– Он просто боится. И не понимает, что натворил.

Для родителей мир пока ещё не рухнул.

Это случится завтра утром, когда папа вернётся и манжеты на его рубашке будут серые от золы, а я переверну вверх дном свою комнату и найду то, что в ней пряталось.

Для родителей мир пока ещё не рухнул, но для меня жизнь утратила всякий смысл. Потому что мои истории сделали меня той, кто я есть, а папа, которого я любила больше всего на свете, их уничтожил.

Я была дома одна, когда нашла в своей комнате первого жучка, приклеенного изолентой. Его никто бы не заметил, никто, кроме безутешной девочки, которая отчаянно желала сбежать из квартиры – например, через тайный проход в шкафу – или найти себе друзей-лилипутов, которые живут там, куда обычно люди не заглядывают, – в самом дальнем и тёмном углу ящика прикроватной тумбочки.

Когда мои пальцы коснулись холодного металла, я отдёрнула руку, словно от укуса. Я замерла, а потом выдвинула ящик. В уголке виднелся жучок с серым панцирем, от которого отходили тонкие извилистые проводки.

Я медленно попятилась, часто и прерывисто дыша. В кухне я взобралась на стол для готовки, прижала колени к груди и начала вспоминать всё, о чём мы с папой говорили накануне. О дяде. О маме. Я мысленно представила камеру, куда меня посадят из-за рассказанной истории. Мне хотелось плакать, но я просто сидела и смотрела через открытую дверь комнаты на выдвинутый ящик.

Когда родители наконец вернулись с работы, я спрыгнула со стола, бросилась к ним и схватила маму за руку.

– Что? Иляна, подожди! Дай хоть сумку поставлю.

Но, наверное, я выглядела напуганной. И видимо, из-за того, что родители всю жизнь жили в страхе и срослись с ним, мама, увидев, как я прижала палец к губам и вытаращила глаза, сразу замолчала и пошла за мной. Папа двинулся следом. Я показала им свою находку. Показала, всё ещё надеясь, что ошиблась.

Но мама прикрыла рот ладонью. Рука её дрожала. Папа побледнел.

Мы с родителями перевернули квартиру вверх дном. Всю мебель мы отодвинули. Подушки и думки распороли и выпотрошили. Все электронные приборы отключили, всё вынули из розеток. Мы не разговаривали во время обыска. Потому что и без слов всё знали.

Нашу квартиру заразили паразитами.

Когда всё вокруг оказалось разгромлено и папа наконец присел на перевёрнутый диван, утирая пот со лба, мама достала блокнот из своей сумки и начала писать. Затем дала его папе. Папа прочитал, написал что-то и вернул маме. Потом они протянули блокнот мне. Чёрная паста на бледно-жёлтой бумаге, разлинованной голубыми полосками. Впервые за всю жизнь, после вечных тайн и недомолвок, родители позволили мне прочесть всё до последнего слова. Я читала быстро.

Вчера вечером – это мама подчеркнула.

Ниже папин почерк: Нам нельзя здесь оставаться.

Уехать – всё равно что признаться.

Признание у них и так уже есть. А рядом – моё имя, подчёркнутое сразу трижды: Иляна.

Мама посмотрела на меня и написала: Везде опасно.

Нет, не везде.

Они даже не знают, как она выглядит.

У нас нет выбора.

Мы можем поехать с ней. Вместе. Мама так надавила на ручку, что порвала бумагу.

Безопаснее ей ехать одной.

Ниже мама начала что-то писать, вымарала, потом в нескольких строчках объяснила, куда я еду и какие вещи нужно собрать в дорогу. Когда я дочитала, у меня свело живот от страха.

Нет, написала я в ответ и подняла голову. Ручка дрожала у меня в руке. Я хочу остаться здесь, с вами.

Мама сжала губы и притянула меня к себе, прижавшись лбом к моему лбу. Папа отвернулся.

Мы разложили всю мою одежду на полу перед шкафом, и я выбрала, что взять с собой. Вещи мы сложили в мой школьный рюкзак вместе с зубной щёткой и расчёской. Мама вернула на место кухонный стол, подняла с пола стул и села писать – сначала маршрут, затем письмо. Мы не могли позвонить заранее, чтобы предупредить, – ни из нашей квартиры, ни с телефона-автомата. Секуритате подслушивали повсюду.

Я дремала несколько часов у мамы на руках, но перед рассветом мы, полностью одетые и готовые тронуться в путь, стояли у двери. Я надела рюкзак, стараясь казаться смелой. Но когда мама положила мне в карман белый конверт с письмом, она не сдержала слёзы, и я тоже расплакалась.

– Не отдавай его никому, кроме неё, – прошептала мама мне на ухо, прижавшись мокрой от слёз щекой к моей щеке.

Мы молчали уже несколько часов. Но мама больше не могла сдерживаться, ей хотелось хоть что-нибудь произнести. Папа выглянул за дверь проверить, не подслушивают ли соседи. Потом посмотрел на часы и снова за дверь. Я стояла по стойке смирно, как солдат, и пыталась дышать ровно. Вытерев глаза, я вышла из квартиры.

По пути на железнодорожную станцию мы прошли мимо очереди в продуктовый. Люди уже выстраивались, чтобы получить свои пайки: двести пятьдесят грамм хлеба на человека в день, один килограмм сахара в месяц, семьдесят восемь литров молока в год. Талончики на каждые три месяца были напечатаны на серой бумаге. Печать – красная. Маленькие клеточки с цифрами, которые человек в форме перечёркивал крестиком, чтобы никто не встал дважды в одну очередь, – бледно-голубые. Талоны выдавали и на муку, яйца и мясо. На них тоже были написаны наши фамилия, адрес и количество членов семьи – трое.