Чтение онлайн

Три пустые строки, а потом слова появляются вновь, теперь все написано в прошедшем времени и адресовано непосредственно ей. Строчки набегают друг на друга, не обращая никакого внимания на линейки, и Лизи уверена, что последний кусок он написал разом. Точно так же она его и прочитала. Перешла на последнюю страницу и продолжила чтение, то и дело вытирая слезы, чтобы достаточно ясно видеть написанное и понимать, о чем речь. Увидеть все мысленным взором, как она выяснила, оказалось чертовски легко. Маленький мальчик, босоногий, возможно, в единственной уцелевшей паре джинсов, поднимает кирку над спящим отцом в сером свете зари, под доносящуюся из радиоприемника музыку, на мгновение кирка эта зависает в пропахшем черничным вином воздухе и – все по-прежнему. А потом…

Я опустил ее. Я опустил ее с любовью (клянусь) и убил моего отца. Я думал, что мне придется ударить его снова, но этого единственного удара хватило, и на всю жизнь он остался в моей памяти, это была мысль внутри любой моей мысли, я просыпался, думая: «Я убил моего отца», – и ложился спать с той же мыслью. Она стояла как призрак за каждой написанной мною фразой в каждой моей истории: «Я убил моего отца». Я рассказал тебе об этом под конфетным деревом, и, думаю, ты в достаточной степени облегчила мне душу, вот почему я смог продержаться пять, десять или пятнадцать лет. Но написать и сказать – не одно и то же.

Лизи, если ты это читаешь, я ушел. Я думаю, что времени мне отпущено мало, но ту жизнь, то время, что было отпущено (и такое хорошее время), я получил благодаря тебе. Ты так много мне дала. Так дай еще чуть-чуть. Прочитай последние строчки, они дались мне труднее, чем все, что я до этого написал.

Ни одна история не может описать, как ужасна такая смерть, даже если она и мгновенна. Слава Богу, я не нанес ему скользящий удар, и мне не пришлось вновь поднимать кирку; слава Богу, он не стонал и не ползал по гостиной, заливая все кровью. Я ударил его точно посередине, как и хотел, но даже милосердие ужасно в столь живом воспоминании; этот урок я хорошо выучил, когда мне было всего лишь десять лет. Его череп взорвался, волосы, кровь и мозги полетели вверх, упали на одеяло, которым он застелил спинку дивана. Сопли вылетели из носа, изо рта вывалился язык. Голова наклонилась еще ниже, окровавленные мозги медленно поползли вниз. Капли и какие-то ошметки попали мне на ноги еще теплые. По радио пел Хэнк Уильямс. Одна из рук отца сжалась в кулак, потом пальцы разжались. Я почувствовал запах говна и понял, что он обделался. И я знал, что для него все кончено.

Кирка все еще торчала из его головы.

Я попятился в угол комнаты, свернулся там калачиком и заплакал. Наверное, уснул на какое-то время, точно не знаю, но когда поднял голову, увидел, что в комнате светлее, солнце высоко, и подумал, что время приближается к полудню. То есть прошло семь часов или около того. Вот тогда я в первый раз попытался взять моего отца в Мальчишечью луну – и не смог. Я подумал, что сначала мне нужно что-нибудь съесть, но и после еды не смог. Тогда я подумал, что все получится, если я приму ванну и смою с себя его кровь, а также наведу в доме хоть какой-то порядок, но все равно не смог. Я пытался и пытался. Снова и снова. Думаю, два дня. Иногда я смотрел на него, завернутого в одеяло, и заставлял себя верить, что он говорит: «Продолжай, Скут, сучий ты сын, у тебя получится», как в какой-нибудь истории. Я пытался, потом прибирался в доме, снова пытался, что-нибудь съедал и пытался сытым. Я вычистил весь дом! От чердака до подвала! Однажды отправился в Мальчишечью луну сам, чтобы доказать самому себе, что не потерял этой способности. Перенесся туда, но не смог взять своего отца. Я так старалься, Лизи.

Несколько пустых строк. В самом низу последней страницы он написал: «Некоторые вещи – как якорь Лизи ты помнишь?»

– Я помню, Скотт, – прошептала она. – И твой отец был одним из таких якорей, не так ли? – прошептала, гадая, сколько дней и ночей? Сколько дней и ночей провел Скотт рядом с трупом Эндрю «Спарки» Лэндона, прежде чем прервал добровольное заточение и пригласил войти окружающий мир. Гадая, как он все это выдержал, не сойдя с ума раз и навсегда.

На обратной стороне листа тоже было что-то написано. Она перевернула его и увидела, что Скотт ответил на один из ее вопросов.

Пять дней я старалься. Наконец сдался и, завернутого в одеяло, оттащил его к сухому колодцу. А когда дождь со снегом снова прекратились, пошел в «Мюли» и сказал: «Мой отец взял моего старшего брата, и, я думаю, они ушли и оставили меня». Они отвезли меня к шерифу округа, толстому старику по фамилии Гослинг, а тот определил меня в приют, и я остался, как говорили, «на иждивении округа». Насколько мне известно, Гослинг был единственным копом, который заезжал к нам в дом, но что с того? Мой отец однажды сказал: «Шериф Гослинг не может найти собственную заднюю дырку после того, как просрется».

Далее шел пропуск, а потом снова текст (последние строки послания ее мужа), и Лизи видела, какие ему приходилось прикладывать усилия, чтобы остаться собой, остаться взрослым. «Эти усилия он предпринимал ради меня», – думала она. Нет, знала.

Любимая! Если тебе понадобится якорь, чтобы удержаться за свое место в мире, не в Мальчишечьей луне, а в нашем общем мире, воспользуйся африканом. Ты знаешь, как переправить его назад. Целую… как минимум тысячу раз.

Скотт.

P.S. Все по-прежнему. Я тебя люблю.

Лизи еще долго могла бы просидеть под деревом с письмом Скотта, но вторая половина дня заканчивалась. Солнце еще оставалось желтым, но приближалось к горизонту, и очень скоро желтизна начала бы сменяться густеющим оранжевым отливом, который она так хорошо помнила. Ей не хотелось идти по тропе перед самым закатом, а это означало: пора в путь. Она решила, что оставит последнюю рукопись Скотта здесь, но не под Деревом историй. Потому что нашла место получше: изголовье неглубокой впадины, которая образовалась на могиле Пола Лэндона.

Лизи вернулась к дереву «нежное сердце», ствол которого покрывал мох, тому самому, которое чем-то напоминало пальму, неся с собой остатки желтого афгана и влажную, на ощупь напоминающую гриб папку с рукописью. Положила их на землю, потом подняла крест с надписью «ПОЛ» на перекладине. Он расщепился, был в крови и перекошен, но не сломался. Лизи выпрямила перекладину и поставила крест на прежнее место. Когда это сделала, заметила что-то лежащее рядом, почти скрытое высокой травой. Она знала, что это, еще до того, как взяла в руки: шприц, которым так и не воспользовались, теперь более ржавый, чем прежде, с колпачком на игле.

«Тут ты играешь с огнем, Скут», – сказал его отец, когда Скотт предложил накачать Пола наркотиками… и его отец оказался прав.

«Да вот же он! Я уж испугался, что укололся иглой! – сказал Скотт Лизи, когда перенес ее в Мальчишечью луну из их спальни в «Оленьих рогах». – После стольких-то лет только этого и не хватало… но колпачок на месте!»

Колпачок оставался на месте. И наркотик внутри, как будто и не прошло стольких лет.

Лизи поцеловала тусклое стекло цилиндрической емкости шприца (почему, сказать не могла) и положила его в папку с последней историей Скотта. Затем, сжимая в руках остатки свадебного афгана доброго мамика, двинулась по тропе. Коротко глянула на доску, которая лежала в высокой траве рядом с тропой, буквы выцвели, но все еще проступали на дереве, все еще складывались в слова «К ПРУДУ», а потом вошла под деревья. Поначалу скорее кралась, чем шагала, мешал страх, казалось, что-то – и она знала, что именно, – затаилось поблизости, и странный и ужасный разум этого что-то может обнаружить ее. Потом мало-помалу Лизи расслабилась. Длинный мальчик пребывал где-то в другом месте. Мелькнула мысль, что он вообще не в Мальчишечьей луне. А если и здесь, то уполз в чащу леса. Лизи Лэндон составляла лишь малую толику его интересов, потому что ее последние вторжения в этот экзотический, но пугающий мир были непреднамеренными, а скоро могли прекратиться вовсе. Теперь, когда Дули вычеркнули из ее жизни, возвращаться сюда ей было вроде бы и незачем.

Некоторые вещи – как якорь Лизи ты помнишь.

Лизи ускорила шаг, и когда подошла к тому месту, где на тропе лежала лопата с серебряным штыком, потемневшим от крови Дули, переступила через нее, едва удостоив мимолетным взглядом.

К тому времени она почти что бежала.

Когда Лизи вернулась в пустой кабинет, на амбарном сеновале стало еще жарче, но Лизи чувствовала себя комфортно, потому что на этот раз вернулась, промокнув до нитки. На этот раз вернулась, обернув вокруг талии, словно широкий пояс, остатки желтого афгана, тоже мокрого.