Чтение онлайн

Особенно отвлекали от привычных тягостей и забот отдельными полутарочасовыми тяготами и заботами вечера отъезжающих из города пятниц. Не обязательно тринадцатых - кипевшие, начиная с подножек рейса, вулканически-адские страсти штурма цитадели железнодорожного отправления Федю_Крюгера на борт не брали бы лишь по детской простодушности его мировоззрения: в мельканьи набитых сухпалочной колбасой и саженцами грядущего урожая авосек, в переливах отборного просторечия и в самозабвеньи индивидуальной целеустремлённости просто не было места для наивных голливудских мечтателей…

Лариса Светельцина была не знакома с жилищными проблемами Фёдора Крюгера - в основах своего мировосприятия она предпочитала быть "тундра тундрой", но добираться до дому вне зависимости от чисел месяца и дней недели: в деревенской избушке без всяких, к её сожалению, курьих ножек, зато с мышами, которых она азартно с самого детства боялась, её ждали "муж" и трое детей, которые отнимали у неё авоську с городскими продуктами и остатки надежды на сколь-нибудь благополучный исход её жизненного существования… Работавшая когда-то скромной учительницей младших классов с нескромными помыслами о светлом сразу для всех будущем, теперь "Лариса Андреевна" въябывала на пятилетках капиталистического строительства простой штукатурщицей, а некогда заоблачный герой её девичьей мечты кроме самовоспроизводства в трёх своих практически не отличимых от него копиях интересовался вообще фиг его знает чем и фишки жизненной совсем не рубил…

Та предсентябрьская пятница сразу не задалась - помимо обычного мудачья на перроне убытия тут и там мелькали лица исполненные непредвзятого оптимизма и пограничного идиоэнтузиазма: на дачи ломанулись любители проведения за шашлыками встречи предстоящего "дня знаний" своих чад…

– Ларочка, для моих захвати… Я не могу на выходные! Сверхурочка… Вот - пять баночек только… - умоляюще размахивала догорающим бычком перед Ларисой её непосредственная начальница по ведру и затирке Мария Египтовна, или по-соседски тёть Маша.

– Хуй!..
– Лариса внимательно оглядывала перрон на предмет предстоящего пробития бреши в готовых к неотвратимому штурму спинах.

И потом, с обрывающей руки торбой со "сверхурочными" тётьмашиными сгущёнко-тушёнками, пробираясь к заветной подножке, вспомнила, что у тёть Маши - единственной родной души в этом адище города - ещё и фамилия была Етитина!

Граждане страны победившей от всего на белом свете Независимости осаждали пригородные вагоны с таким рвением, что у стороннего наблюдателя могло сложиться неверное впечатление того, что поезд, причём последний, уходит на седьмое небо, прямиком во всеобщее счастье! Машинист исполнявший роль Гавриила сурово-пофигаистично взирал на творившееся на перроне в ожидании предусмотренного дорожным расписанием сигнала своей пневмоэлектрической трубы.

"Блин, ещё повезло…", подумала Лариса, когда втискиваемый в вагон поток застопорило в узком коридоре межкупейного сообщения. Попасть в купе поближе к окну в такой день конечно же не грозило, и бесспорной удачей было хотя бы не оказаться в переполненном тамбуре или в тесном закутке возле когда-то сортира. То, что счастье ей жалобно улыбнулось, она поняла, когда прямо перед лицом её оказалась одна из опущенных фрамуг-форточек - помереть от духоты, во всяком случае, теперь не грозило. Она с трудом пристроила под ногами свою тяжеленную сумку и в две руки обессиленно облокотилась на распахнутое окно - до отбытия оставалось ещё пару-тройку обычно самых невыносимых минут: уличный зной августа наслаивался на физическую сверхактивность масс, а воздух ещё не трогался с места. Мокрая от пота, она чувствовала себя в полной заднице - ей казалось, что с неё просто лило...

– Присаживайтесь!
– голос из-под неё донёс до её слуха не сразу воспринятое здравомыслящим разумом.

Она взглянула вниз - под ней делал попытки освободить "для женщины" откидывающуюся коридорную сидушку какой-то с хера выискавший джентльмен в бликующих на солнце давным-давно не очкастых глазах.

– Постою!
– Лара резко отдёрнулась на автопилоте: в чудеса ей уже напрочь не верилось, а вот суеты по перемене с трудом выисканного в борьбе своего расположения она не выносила.

Полупризрачное движение под ней замерло, и она вновь повисла на форточке. Поезд тронулся.

"Блин, ну и дура!!", наконец, очнулся в ней запоздавший со своими тормозами здравомыслящий разум - ногу жало перекошенной сумкой, под сиську неудобно тискалась какая-то оконная перепонка, от встречного прямо в лицо ветра наверняка утром будут обветрены губы… "Предлагали ж тебе! Бля… Жопой лень шевельнуть было что ли?" Лариса на чём свет стоит думала о своей предшествующей, настоящей и предстоящей жизни в самых самонелестных тонах…

Вдобавок до прочего приходилось нависать над этим "жентльменом" с нижнего этажа, чтобы в окружающей тесноте просто не лечь уже на него…

Александр Дегрейтеров работал начальником участка оптоволоконной механики легендарного имени фирмы, а попросту - старшим грузчиком в компьютерном. И поскольку в этот день младший грузчик на работу забил по осложнённо-внутренним мотивациям и на склад не явился, ему пришлось от утра до вечера самому пердолить на третий этаж прибывшую партию мониторов и лазерных принтеров. Но в отличие от перенапряжённых масс его окружения на паравозе всегда катался легко, в силу тщательно взлелеянного им в себе социального порока - оголтелой похуистичности. Ему было абсолютно по барабану, окажется ли он на "шикарной" нижней полке купе плотно стиснутым рядом сидящими жопами или прийдётся "куковать" по пояс свешенным в гости к громыхающим стыкам межвагонной сцепки. Возможно, именно поэтому в купе он попадал только раз в году, когда ездил в гости к бабушке в Кострому в период служебного отпуска на полуэкспрессе дальнего следования. А по утрам и вечерам, по дороге на работу с работы, единственным его упованием в адрес родимой фортуны было то, чтобы оказаться пропихнутым внутрь не среди окончательно встрявшего в локальный материализм мудачья: разговоры о "всё заебало" и "ты не мог бы мне одолжить" постоянно наводили его на предательскую мысль о том, что можно ведь, в конце концов, и воспользоваться уже возможностями окружающей безработицы и забить на мечты о неизбежной технологической сингулярности. Поэтому тридцатидвухлетний кузнец-самоучка Санька, по прозвищу "Балабес", старался втиснуться среди мирно дремлющих ветеранов всех возможных фронтов, среди бабулек с петрушками или, на крайний случай тёток с жизненным опытом на лице вместо желания постоянно пиздеть на ухо. Причём, с тётками как-то в последнее время особо везло - их с чего-то попадалось всё чаще, а самому Саньке их соседство импонировало всё больше...

С неизвестно какой-то ебучести случая теория невероятности подкинула Саньке в этот день откидную табуретку в заполненном до состоянья резины вагоне, и он оказался сидящим не на пошарпанном заколоченном унитазе и не на рифлёном железе подножки, а на частично лишь порванном дермантине поролонного сверхкомфорта. Он тут же почувствовал себя не в тарелке со своей индивидуальной благопристойностью среди всеобщей вокруг голой задницы и попытался восстановить паритет - предложил обменятся попутчице его лет с умотанно-интеллигентным лицом и какой-то право славно громыхающей торбой оказавшейся у него под ногами. Но краля оказалась ретивою, и отказалась. Санька вернулся на жопу и воткнулся интерфейсом в стартовавший навстречу ещё невидимым первым вечерним звёздам перрон.

Внезапно встал хуй. "Херас..себе, утренняя эрекция ближе к закату!", внутренне рубанулся Санька с такой вдруг причуды своего организма, но был вовсе не против - хлынувший в окно воздух почти прикольно почти обвевал почти прохладой лицо, поезд набирал скорость, а сидеть всё равно приходилось в три погибели, так что заинтересовать этот его прущий в штаны "феномен" никого тут не мог...

Но ехать стало забавнее - Санька попытался посмотреть на вжатую ему между колен женщину и обнаружил, что при попытке поднять голову чуть ли не упирается в её левую сиську… Что не могло, конечно, не порадовать в его "осложнившейся" ситуации, невзирая даже на то, что взляд на женщину принёс дополнительный позыв жалости к ней - с обратной стороны сильно подпирали и приходилось ей виснуть над ним довольно круто. Санька сникнул взглядом на место, чтобы не глазеть в упор на округло-налитую красоту прущую в дешёвый ситец платья на оконные экс-гардины. И тут до него дошло. Он ещё раз приподнял глаза и опустил. Причина несвоевременного стояка выяснялась, кажися… Лёгкие порывы ветра долетавшие до Санькиного уровня едва ощутимыми поветриями живительного воздуха проходили в витке завихрения мимо прикрытых в этом трах-поезде глаз женщины под её поднятой влажной подмышкой… Рвущий мотню на штанах хуй тут же подсказал Саньке, что он невидим для окружения с его взлядом, как средневековый чудотворец в шапке-невидимке - позади в спину упиралась чья-то задница, а стоявший за женщиной пожилой пенсионер под грузом общественности взирал только прямо перед собою в окно, наблюдая там либо странную величину своей пенсии, либо свою вечную советскую молодость… Сама женщина же была полуотвёрнута лицом, да и глаза прикрыла… И Санька воззрился на её голую чуть не до сиськи, чисто выбритую подмышку во весь опор - со всей наглостью визионирующего на досуге эстет-ценителя высокого искусства. Было довольно жарко ещё, и ало-оранжевые закатные лучи били прямо в неё... пот в мокрой, смуглой от загара подмышке зарождался в едва заметных ямочках-щелках и собирался в играющие янтарными солнечными бликами бисеринки… а потом скатывался стремительно проливающимся ручейком в отворот платья на сиську… Вид Саньку просто безумил - было прикольно донельзя сидеть и созерцать столь оттяжное явление - так близко, в десяти сантиметрах от его носа, и столь подробно наблюдать, как течёт нежно-ароматная женская подмышка ему доводилось впервые… Запах её был почти эфемерен - какой-то несущественный дезик терялся на фоне лакомо-мягкого естественного аромата её свежего пота, который в свою очередь смешивался с легчайшими дуновениями ветра, накрывал в безумную Санькино обоняние и доводил уже до начала отвинчивания болты на его мотне… Нестерпимо захотелось лизнуть. Чтоб не ипануцца окончательно, Санька засунул это своё "захотелось" куда-то поближе к жопе и попытался заглянуть за край материи, туда, куда стекали эти капли.

Но сиську видно было никак, да и пленяла она его сейчас отчего-то не по положенному куда меньше, чем эта маленькая мокрая покатая бугорок-ямка выпяченной подмышки… Санька вдохнул ещё раз изо всех сил, до лёгкой ломоты в зажатом штанами стволе, и подумал: "Надо кончать!".

– Может присядете всё-таки?
– он постарался придать голосу всю мягкую деликатность бывшего профессионального двоечника при обретении очередного зачёта…

То, что это маньяк-извращенец, Лариса поняла уже через пять минут пути: её нога была зажата между его ног в неослабевающей хватке так, что трудно было пошевелиться. Она уже хотела было посоветовать ему вести себя поприличней и подрастопырицца, но тут она оглянулась и увидела, что этот втрамбованный в пол "пассажир" сидит ещё и в обнимку с чьим-то чемоданом, который и жмёт его ногу к её… "Блин, бедолага!..", Лариса почувствовала, что только что очень удачно чуть не нахамила сама. Она отвернулась обратно в окно и очнулась только тогда, когда его шевелюра едва ощутимо щекотнула кожу на поднятой левой руке. Не отводя глаз от проносящегося мимо пейзажа, она ощутила подмышкой: смотрит… Его взгляд просто чувствовался обнажённой поверхностью кожи на открытой подмышке, и первым порывом у неё было опустить руки. Но опускать их было не особо куда, и Лариса ещё сильней отвернулась и заново прикрыла глаза, ощутив в собственных переживаниях некоторую непонятку. Куда более странным, чем даже то, что этот псих любовался на её подмышку и она ему явно нравилась, было то, что этот кудлатый хмырь всё очевидней нравился ей самой!.. "Надо было сесть… предлагал же!..", ещё раз цепанула себя она уже почти без повода, незаметно скашивая полуприкрытый взгляд на этого чудака, "Нормальный пацан… Ой, сидела б щас - горя б не знала!..". До первой разгрузочной станции было ещё, как до столицы Армении в приспущенных штанах, нога затекала о сумку внизу, а рукам потихоньку уже надоедало, задираясь о фрамугу, изображать крылья...