Чтение онлайн

Дверь открылась. Вернулась из-под потолка борода. Глаза. Долго, долго смотрел…

– О мимолётное виденье… передо мной явилась ты… Две… – изреклось из могучей груди лесовика.

– Чегось? – Пелагея не поняла.

– Заходи, когда босой пришла! Там чего дверь ломать жать в косяк? – Осип сдвинул заржавшие туго меха в свой баян. – Это где же такие страшные, да перепуганные звери лесные водятся теперь по ночам? Вы откуда взялись меня напугать?

– Дяденька, мы потерялись совсем… – завыла пошти што Пелагея-то жалобно.

Ну да дело уж в гору пошло. Самовар на стол, вдруг картоха кипит, смешные грибы маслёнки в плохе катаются, малосол из-под пол огурцы. Да краюха, да стерлядь с под потолка, да тот же друг-первач – пир горой, вот и всё, ниоткуда возьмись. Сидят девы две, как зачарованные, сами и не свои. Из прогладного леса с холода на такой вдруг огонь попасть… Так тогда наливай!

И вот стало хорошего много, но мало всё ж. Так как жадничает. Осип-то на первач: себе всяко нальёт, а девахам лишь счёт до трёх дошёл – как повыстыли чарки, что ни возьми, а там дно лишь видать. Пелашка первой не вынесла. Склонилась, чуть ухо найдя у Аришки-то, да и шепчет, что слышно лишь по лесу: «Я ебаться хочу!» «Ну уж ты!», ей Аришка в ответ попунцовела за дружку такую хорошую, «Терпи, Пелашка, ты что? Распоясалась!» Осип, как не расслышал, себе – до краёв. Ухнул враз и говорит в закуски вмест: «Ну!.. Чего, моя милая, там схотелось тебе?» «Хочу…», собирать глаза в кучу Пелашка, «Хочу ссать!» «Идём до ветру!..», вынес вердикт на всех Осип-друг. Всех и вынесло в полуночный разгар, чтоб в лесу не шуметь.

Ссали дружно, от света недалеко, оттого натерпелось ведь уж. «А правда, дядичка, што у лесовиков хуй большой огромный такой?», Пелашка не вынесла. Аришка прыснула. «Нет… То брешут всё!.. Какой там большой…», обернулся Осип баклажкою такою своей, что Пелашке чуть не присвистнулось: там такой был висюн, как бывает лишь только, наверно, во сне. «Уж нет, дядичка!..», только и вздохнулось с захмелевшего горюшка девке, «Так хотелось, а делось куда! До тебя напрасно в гости ходить. И с таким ебаться не мастерица я…» «Да ты брось горевать!», засмеялся над ней лесовик, «Мягко вправим, так может обрадуешься?» «А эт как это – мягко?», Пелашка – глаза горят: может влезет и вправду? «А вот в дом пойдём, попробуем. Там растопыришься удобнее, а я наставлю. Как налезешь сама на него, значит можно, пройдёт…» Аришка, покачиваясь, подошла и взяла писуна, как хороший жгут в руку: «Ого! Не, Пелашка, тебе не войдёт, больно крепок большук!» Она с силою дёрнула несколько раз нагнетающийся уж конец. «Да держи – улетит!», загоготал лесовик, «Крепче бери, красивая, за узду-то коня!»

И в избе Пелашка раздвинулась. Села лавке на край и так расстаралась – ноги в стороны, что невмочь, пальцами тянет за мохнатые губы в стороны, только влезай, а сама хмеля будто не пробовала уже – вся как стёклышко, только жар изнутри, да в глаза бьёт. Глядит на лесовика чуть не моляще – давай, спыпробуй уж! Осип спустил штаны, рубаху задрал, да взял в кулака тово друга свово, что и так уж на розовый рот внизу девки зазарился. Поднёс головою округлою малиновай на понюшку пизды. Тот надулся и стал чисто хуй. Ну куда там такое сувать! А Пелашка не налюбуется. Чуть лишь тронулся горячим об её горячее, да неширокое всё ж, логово, так и пустила слюни своею пиздой на башку ему. «Сочна, хороша!», Осип крепко вжал, да стал поваживать зардевающейся девахе по скользкому оврагу. Пелашка замучилась, задышала, взопрела вся вмиг. Аришка рядом сидит, гладит по голой груди её, да на товарку любом любуется: больно девке внечай хорошо делается, так Аришке что и перепадает по чуть. «Дядичка…», хрипит Пелашка, а слова где-то там, в горле остаются все ночевать, «Дядичка… Вдуй…» «Дак боюсь я!», Осип – тиран, «Боли бы не причинить тебе, глупая милая! Давай уж лезь сама…» Пелашка ещё шире карячиться, виться, да подаваться вперёд трандой. Осип крепко стал и стоит, што не сдвинешь, камень быдто. А Пелашке мука – не лезет ведь грех! Уж и будто вошла голова, и вот-вот, а никак – ещё девка узка. «Погоди!», Осип сжалился – как девка мается и впрямь, «Масла надо льняного. Приправить тебя». Потянулся, добыл из угла склянку, да плеснул на башку другу своему, что перепало и ей. Напружинилась Пелагея, вся дёрнула жопу вперёд, да вдруг и нашла на его на балду! Да так и замерла. Внутри будто огромный дых у неё. Попробовала чуть поводить жопою вперёд-назад и чуть не заплакала – стало так невмоготу хорошо уж, что хоть в небо бери и лети прямо так босиком… А Арина по жопе похлопывает, смеёться: «Налезла? Не лопнула? Ну ибись теперь, не осторожничай!» До корня, само, не достала – всё ж больно здоров. Но об дно её как начал Осип полегоху постукивать – заворожилась девка об хуй… «Не при, не при!», Осип подставлял кулаки под живот, когда стала биться-кричать, да с пылу пыталась прижматься до иго Пелагея-то. «Ааа-йих!», обстоналась девка вконец, да подёрнулась жопою от наставшего хорошо.

Аришке легше пошло. Лесовик в избе окна долой – так гуляй ветерок, чтоб свежей. Так уж скинула сарафан, да загнулась раком – вот да. Осип намоченным о Пелагею концом к ней уткнулся, чуть поднатужился, сраку развёл посильней и – скользнул. Весь вошёл, что и подивился аж: «Девонька глубока!» И почал по жопе стучать животом, по пизде яйцами – только хлюп стоит. К Пелашке вернулся хмель, да и было с чего: так сиделось весело, взъёбанно, что даже смех стал навдруг разбирать. У Аришки-то сиськи трясутся, как по ветру полоскаются! Пелашка её и возьми, как корову за вымя, за сразу две. Да давай тягать, смех стоит: «Аришка, я тебя отдою нынче!» А Аришке не до смеху совсем – так ебут, что забыть всё на свете, а тут ещё сиськи Пелашка таскает и с силою, что горят. Аришка только мычит, как корова впрямь, да глаза всё сильнее подкатывает. Не утерпела, выдохнула, запричитала жалобно, да взвыла: «Ой! Ёёё-ййй!!!» И затряслась сустатку, как малахольная на всё торчащем хую.

Что и делать-то? Хуй как стоял – так стоит. «Дядичка… Как же быть? Кого дальше-то ебсть, если так?», Пелагея обеспокоилась. «А налезь-ка ещё разок!», простой ответ. Она и налезла вновь. Тоже с жопы попробовала. И вправду – сноровистее так. А Аришка за яйца пытала лесовика, чтобы он, наконец-то, налил полну дыру Пелашке-красавице. Но не тут-то. Пелашка сызнова зашлась, а горячий как был, так и есть, только дёргается сильнее от чувств. «Да когда же он кончится… етот твой дырокол?», не стерпела Аришка такого уж. «Посля завтра приди!», Осип в смех над ней, «Растопырсь, коль не надоело ещё!» Аришке не надоело совсем. Она в рост попробовала. Стоймя, как целовалась с ним, с лесовиком окаянным, так и нашла без всякого отрыва на хуй. Так стоймя он её и привёл снова-заново до того, что коленки дрожат теперь даже на лавке сидеть. А лесовик между ими присел и ничё у иго не дрожит, только хуй… Лампы сгасли уж по ветерку, так, какая горит ещё в уголку там где, да из лесу луна в гости с воздухом. Хорошо!

Не сдержала Аришка-то первая, склонилась, да поцеловала в башку. Попробовала ртом налезть – большеват, чуть не рвётся рот. Да Пелашка мешается: «Аришка, ты что – глузда ма? Чё целуишь-та?» И пытается оттолкнуть ещё глупая. «Пелаш, не мешай!», Аришка ей и дальше на хуй ртом налезать. «Ариш, да он ведь вонюч, поди?!», Пелашка в ум не возьмёт. Аришке чуть не глотнулось в поперх со смеху-то. «Пелашка, дуранька! Да ты же совсем ещё никудышна оказывается! Али в рот не брала?» «Не брала…», у Пелашки широки глаза. «Что – Кузьма не учил в эту дудку играть? Вот ведь потешная. На, попробуй-ка!» Арина хуй Осипа насторону, до Пелашки смотреть. А Пелашка – один перепуг, птица глупая. Осип тоже ржёт. Но обиделась на них и склонилась. Понюхала с подозрительностью, чуть лизнула. «Что дают?», Осип сверху, вандал какой, «Чем цветок? Не пиздой?» Пелагея и вовсе надулась на них. Вся вниз подалась, раскрыла рот до лёгкого хруста в скулах и насадилась на голову запросто. «Ох ты, девка даёт!», задохнулся Осип весь вдруг, «Гляди, большерота кака!» Большерота, да справна, только делать не знает что. Пришлось Аришке учить: раззевать свой чуть не до надтреска рот и смоктать по хую на пример. Пелашка во вкус вошла, не отымешь и что. Пару раз ещё Аришка со смехом одёргивала иё: «Ну поуспокойсь! Поделись…» А так и пришлось молоко от Осипа на зажадничавшийся рот до Пелашки. Он без упреждения всякого дал, так резво отпрыгнула: «Ой! Ой! Тьфу ты, господи, полон рот!» А Аришка смеяться навновь: «Порастратила!» И облизывать взорвавшегося дружка поскорей: «Схлебнуть надо было, Пелашенька!» Пелашка в удивлении вся лишь поглаживала по яйцам опроставшегося, наконец, впотьмах-то коня…

Спать слегли вперемешку – сил не было разбирать, кто, да как и куда, благо пол из настила оструганного. Осип кинул лишь травяной свой настил и ютись не горюй. Периной показалось житьё девкам двум после леса бродяжьего, да после тревожкого вечеру. Аришка проснулась навдруг от щекотки и сильной уж пряности. Так и есть: всё проспала, поди! Солнце в окна вкрадается, лесовик на боку ожимает уже Пелашку-то глупую, дует под зад ей засов свой на крепкую. Пелашка лишь поохивала, помурывая в спросоне блаженной ищо заходясь, а волоснёй-то своей меховой, не глядючи, прямо Аришке под нос и утыкивалась. «Колючая!», Аришка со смехом серчать на неё, да давай подаваться наверх, целоваться с хозяйкой мехов. Сладка показалась Пелашка ей сонная, опосля-то пизды. Ну та скоро уж выохалась вся, протянула ноги, потягиваясь, да жопой и затрясла вся от случившейся радости – вновь девке вконец повезло, обессилела вдрызг поутру. Аришке же перепало с подробностью: Осип влил весь свой утренний сбор ей в пизду, да так, что краями текло и по мохнатым её усам.

Тут Пелашка-то и спросталась тревожиться: «Ой ведь горюшко нам! Барыня засечёт! Не поспеть и уже совсем теперь в срок! Дядичка-дядичка, где у вас тут Кемаровка-лес стоит? Нам ведь лыко драть…» «Лыко драть?», лесовик и задумался. Сел, штаны нацепил, трубку резную набил, что засмотришься – пустил дым в потолок. «А зовут-то тебя как, дерилыка напрасная?», наконец-то обмолвился. «Пелагеей Савелишевой кличут… Или Пелашкою барыня…», глазами захлопала деваха ему, «Да что, дядичка, лес-то где?» «Лес-то?.. Лес – на пизде…», Осип в думе какой-то был весь, что девах словно и не замечал. «А ты знаешь чего, Пелагея Савелишева?», очнулся вдруг. «Чего, дядичка?», Пелашка в ответ. «А ведь ты Пелагея – красавица! Больно люба с порога пришлась мне вчера, как ещё за подругонькой пряталась. Я тебя видно в жёны возьму на какой-нибудь год, не то два! Станешь лесом жить у меня? Да в деревню мотать, а то некому?» «Как же, дядичка?», Пелашка и глаза на лоб, «Да ведь барыня!.. Мы по лыко… Потерялись лишь… Вот…» «К барыне я слово знаю», говорит лесовик, «Подругонька-то и снесёт, барыня, чай, не осердится, уж не боись. А меня, будешь знать, Осипом кличут как что. Ну – полезешь ещё раз на хуй?» «Ну уж что вы! И как же так? Я ведь вам не какая презиновая! Поустала уж…»

Так и осталась Пелашка замужем за лесовиком внечай. А Аришке до барыни. Да со странностями лыка взамест: дал ей лесовой Осип-друг туесок, наказал передать его барыне, а лыка, сказал, не дери – барыня спустит, мол. Вывел Аришку на тропы хожие сам, да пока провожал, то Аришка всё ж выведала. «Одного всё никак не пойму, говорит, Осип, как же складно так у тебя кошечка под гармошку с собачкой танцуют? Ты колдун?» «Эх и был бы я знатный колдун», ей Осип и говорит, «когда не был бы старый пердун!» Тут же что и утвердил на весь лес Аришке в конфуз. «А до танцев што, так пока не видал. Полкан тоже вот, старый мудак. Я иму говорю – ты мне што? Когда ты был весь мой и трёх лет, я тогда хоть понять мог, а так? Ведь тебе же в обед уже сто с лишком гаркнет уж, а? А ты хвост всё, как тот дуралей, всё не можешь впоймать! Отчего? Полкаша – ему – ты бы гавкнул, собака, хоть раз! За всю жизнь… А он мне – «Чё мне лаять? Я волк!» От такая пизда… Одна Маханька умница. Уж как изловит всех блох, так тогда и комар ей блоха. Приноровилась, вишь, по ночам-то гонять мошкару. Хозяюшка…» Что поймёшь тут? Что не поймёшь? Так и осталось Аришке подумать что. А как пошли тропы такие уж, что ей ведомы были, так лесовик и совсем пропал.

Идёт Аришка, лес весенний, да солнечный зелёной стеной вокруг звенит, а у ней всё ж тревожится нутрь – что там тот туесок, когда барыня нагладит, поди, охвосткой-то Аришке весь белый зад, и за лыко, и за Пелашку утраченную в дальнем леске.

И предстала, вот, перед барыней. Стоит, только растерянность одна в ней есть и боле ништо. Барыня в вечер же подзаведёна была с чегось, осмотрела Аришку критически и «Пизда!», говорит, «Жопа к празднику, где носило тебя, да Пелашка где? На конюшне застряла опять, дура мягкая?» Так Аришка тут и созналась во всём. Как плутали в лесу, как на лесовика набрели, да забрал что лесовик-то Пелашку себе. А вам, барыня, вот туесок. И протягивает тот туесок, как какой-то случайный там хуй, вместо дела, которое надо бы. Барыня смолчала пока. Приняла туесок. Приоткрыла, рассматривает или может читает там что, если Осип-лесной вдруг как грамотный. Аришка же не жива ни мертва стоит – жопу строит к попорке готовящейся. «Ну, а что же сказал? Для чего берёт?», барыня спрашивает, не поймёшь – есть ли нет гроза в голосе. «Так сказал, што любовь!..», Аришка мнётся с одной ноги. «Любовь? Вот пиздюк!», барыня всё же огневалась, «Ведь себе же хотела уже окрутить эту дуру волоокую! Больно справна, да в чувства уж пошти што ввела меня…» «А когда барыня схочет огневаться, то велел сказать…», Аришка, совсем невесела, уткнула нос до долу. «Чего? Чего сказать велел? Говори уже, не перепутывай!», барыня в крик, но с весельем, Аришке-то неожиданным: неуж, не сердится? «Чтобнепизделатранда!..», на одном духу выпалила, робко подняв глаза на барыню, Аришка то, что заставлял особенно заучить, да не позабыть передать лесовик. Жопа Аришкина сжалась, как в два кулака, в диком ужасе. Барыня охнула, охнула раз ещё и в такой смех зашлась, что сиськи полуведёрные закачались, да затряслись, как два колокола на Камаринскую. «Вот же… вот же… же жопа-то бородатая!..», стонала барыня едва через смех, «Ну ужось… погодит-ко… доберусь, поди… сам пригласил, лешака бесстыдная…» «Барыня… А как же лыко-то?..», как уж поуспокоилась едва барыня, так Аришка напомнила, зная – лучше сама. «Ох-хо!..», барыня заглянула ещё раз в туесок, «Да какое там лыко, Ариш, дура ты, дура дурою! Я надолго теперь наплелась! Вот тебе лишь задача выходит лишь прежняя, паршивка ты этакая. Как выпустила из рук от меня такую пизду, так сама будешь сраку лизать мне опять. Что поделаешь? Залезай…» И барыня, непонятно с чего для Аришки совсем, так раздобрившаяся, завелась на постели своей, высвобождая девке место нагретое в пригласительную…