Чтение онлайн

И вот напружинились обе…

– Приготовились… – Иван Василич команду подал, свисая чуть не до земли к ним из трахтору, дабы метче глядеть. – Старт… Внимание… Марш!!!

Ох, и пошло веселье в две озорные струи! Мудр Заветыч давай хохотать – уж и занозиста же Оленька Ванькина, вон отклячилась рачки как, што стал светлей белый свет от прозрачно сверкающих капелек! Знатья ж Порфирьевна и вовсе такой бурный пустила поток, будто порешила поубавить снегов на дворе, да и смыть всё нежданной весной! Иван Васильевич долго довольно терпел это дело из своих неудобств свеса с трахтора. Всё ж серьёзен был, да всё норовил подкорячицца поближей под любую из пёзд промочающихся… Там увидеть чего порешил?! Настающий уже божий день?! Трахтор ревёт, девки хикают… Вдруг… Трах-та тара-тах-та! Хаердым!!! Бах ага!!!!!!!

Покренился деревяшка-сортир под плечом у стального коня – не сдержал Иван Васильевич в своей горячести рычаг-стремена. Девки в писк, Василич им под ноги в снег, трахтор по двору на прогулку по зимнему утречку!

Как с минуту, показавшуюся с овчинку аж, гонял за ним по двору Мудр Заветович…

Как остался от сарая-овинчика древнего только холостой курий шесток…

А от доброго сортира удобного лишь кромешная крошка настругана…

Потом меряли – хоть и хороша была пушка у Знатьюшки, кучный бой, могучая класть, но видать любовалась, как женщина, на заголённый у Оленьки зад, да милостивилась над Оленькой: мало того, что струю криво сложила, но и произвела недобой… Оленька ж тужилась изо всех, не стесняясь их смехов с присутствиями, и высоко вверх взводила милашку розовогубу свою – вот и выйграла!

Призом-пряником тешилась после, целуемая Знатьей Порфирьевной, и хотела уже по-настоящему спать…

Тем же утром, как всем заспалось, побег Иван Васильевич на сельсовет за гвоздём для крепления натихоря сортира дедамудровского.

Но не сложилось навдруг, потому как, ровно на ту беду, поселилась в сельсовете пронемецкая бюрократия. И тот немецкий народный христопродавец Аперитив Неккерман, взявший к себе промеж прочим в монополию снабжение села металлической разностью не дал ни полкило дефицита, а заслал, вражий денщик, шлёпать с утра на совхоз, имевший будто, со слов инвентариста-кладо́вщика, у себя в хозяйственных закромах сказочно-полноценный запас металл-крепежа…

Но помимо вожделенного гвоздя обнаружил-застал Иван Васильевич на красном совхозе «Заздравный Рассвет» картину развращающего воздействия. Руководство-начальство совхозное оставленное, как на развод, для соблюдения оставшегося имущества, в тылу оккупации предавалось разврату карьерного свойства. А совхозные девоньки, в столь же обобщённом их количестве двух, в секретарской прихожей безтрусо еблись.

Соня Егорша Прокопьевна, бухгалтерка и краснознамённая отдаивательница со стажем, развалилась на секретаркином деревянном столе между писной машинкой и стопками ещё не изведённых бумаг. Зад иё высок вздымался на поддерживающих его локтях, а служебный халат гулял всей своею пространностью в расположении лишь поясницы и вмощён был подстилкой ещё под эту сдобную задницу.

А рождённая совхозным правительством секретарка-машинница и пополам с этим юная тракторка Потетень Аланья Рассветовна стояла на голых коленках у толстожопой бухгалтерки между ног и пролизывала ей вкус в пылко-мягкой ущелине. Обеим влеклось хорошо – Аланья Рассветовна, распунцовевшись, мотыляла на стороны головой, а бухгалтерка вовсю елозила жопою по сметаемым всё дале бумагам стола. Обе помыкивали и утробно урчали, роняя слюну…

Иван Васильевич спросил «Можно к вам?» и, не получив ничего вразумительного себе в ответ, решил действовать сам и направил ботинки в начальственный кабинет.

– У них… Ах!.. У них нельзя… Ааа-х!! – донеслось до него спозади. – Ааааххх!.. У них там… совещание!.. Ай, Айечка! Ааах!!!

Оборотивши взор, Иван Василич поизумился слегка: наставленье цеушное ему выдавала не секретарка Аланья, а непричёмная к власти бухгалтерка Егорша Прокопьевна, оканчивающая Алочке в рот… «Спорный, дружеский коллектив…», себе сообразил Иван Васильевич с чувством внутреннего уважения, «Одна за одну, штоб подружнице не захлебнуться такою слюной!».

– Совхоз, не терпи бюрократию! – посоветовал лозунгом Иван Васильевич двум растрёпанным любицам и смело шагнул наперекор в кабинет.

Совещанья никакого, конечно же, не было. Так, проформа одна. Был лишь один факт над лицом. В виде достаточно объёмной, схожей в чём-то с бухгалтершиной, голой задницы в упавших на пол штанах директора совхоза, мягкотелого терпителя порочного кумовства и служебного карьеризма в подведомстве.

Мокропопка Герундий Аврельевич со страдальчески взмокшим лицом и оттопыренным непомер-естеством своим стоял у кресла для посетителя, а посетитель сей, никто иной, как Всякий Кирилл-Да’Илья, директоров свойственник, заместительник и по всем меркам удачливый тот карьерист, был занят тем, что вылизывал промеж булок у своего прямого начальства от дородных яиц до укрытого копчика. Герундий Аврельевич мерно дышал оттого, но основную массу страданий ему наносила пожимающая торчащего из-под брюшка справного ловкопалая рука карьериста-задолизателя.

Щёкот же брал директора порой до того, што он закатывал до белена потолка глаза и чуть оседал на вострый язык, сдавая назад.

– Хороша жизнь покровом идёт! – Иван Василич и за собой уж не раз примечал склонность к неумеренному карьеризму, но всё же держался, как ссать, жопой до ветру. – Дай-ка и мне, Кирюх, попримерить иму! От зарницы стоен ишщо – должно быть солью…

Иван Васильевич попытался заменить своим стояком карьеристский Кирюхин язык, но хер как водовертом всосало: оказался сноровист Кирилл-Да’Илья!

– Ну, не балуй, не балуй!.. – с трудом выпрастывал из умелого рта у карьериста Иван Васильевич, да встромлял в напружиненный ожиданием, промягчённый уж до того, пухлый директорский зад.

Кирилл-Да’Илья внырнул под брюхо своего севодня почтения и потянул из-под брюшка стояльца малиновоголового себе в рот. Герундий Аврельевич застенал, как совхозный бычок, весь вкладываясь в подставленный для удобства ему резервуар, ему захорошело одновременно и в задних тылах и кругом, жопа задёргалась, Иван Василич почуял хуем стугивающееся рывками кольцо и, заглянув, рассмотрел, как не вмещается млечная речь во рту дующегося в хуй карьериста Кирилл-Да’Илья… Побыстрей заходив, Иван Василич и сам наддал, да душевно заполонил директорскую глубину…

– Гвоздя бы мне! – сказал в потолок Иван Васильевич, так и сидя в спущённых штанах в приёмном кресле перед забравшимся за стол совхозным директором. – Буду строить у Мудра сортир! Поломали мы…

И под здешний уж смех рассказал, как нашла на них с девичьей дружницей соревноваться блажь.

– Наши спать, а меня совесть за холку дерёт – Мудру срать полбеды, он мне свойственник, а вот благочинной жене его Знатьюшке неудобно поди, если видно, допустим, в полулицы!..

Одним словом, тот раз гвоздей в дело Иван Василич добыл.

Говорят, в отдалённое дичь-давным-давно восточные туляки-сранцы выдумали забавляться в лесном буреломе промыслом редкоебучей живности, именуемой в их краях жалобкой или в других народах ещё лесной песней. А как лесная песнь изворотиста, простиздеся така, умелица знатная, да к рукам не идёт, то и нашли те смекалистые ребята твои туляки на неё выправление – скромну дотошную травушку, росшую в тех местах по всему восточному краю Тульской когда-то губернии в большой изобыточности. Манилась на ту неказисть видовую жалобка словно мишка на мёд, стоило лишь наготовить травушку, прогреть на печи, иссушить, да промочить до ниточки множество раз. И звалась трава та – туланья: тульский зимородок, огневая, позиционная вещь в любовной охоте на жалобку, на понюшку и на скабреца…