Чтение онлайн

– Мне кажется, что я лечу, – вздохнула она, когда он осторожно поднял ее на поверхность.

– Лети выше, золотая птица, я поймаю тебя.

Слегка выгнув спину, Джессика опустилась ниже в воду, наслаждаясь чувством невесомости. Ее переполняло ощущение покоя. Ей хотелось, чтобы они вечно стояли так, как сейчас.

14 марта 2012 г.

Иногда я ощущаю себя так, будто нахожусь внутри маленького ящика. Где бы я ни была, мне кажется, что я задыхаюсь, замкнутое пространство давит на меня, особенно когда на улице ярко светит солнце. Если бы я могла содрать с себя кожу, я сделала бы это. Здесь нет ни одного уголка, где я могла бы спрятаться, и ни одного уголка, где я могла бы стать самой собой, чтобы подумать хотя бы какое-то время.

В столовой воняет неприятным запахом изо рта, протухшей едой и вареными овощами. Это напоминает мне школьную столовую, и я почти уверена, что привыкну к этому запаху, но пока не привыкла. Сегодня мне дали порцию отварной солонины с парой вялых салатных листьев, прилипших к теплой тарелке. Я уставилась на тарелку, и женщина в сетке для волос, подавшая мне ее, сказала: «В чем дело, Рапунцель, ты хотела получить что-нибудь другое, чего нет в меню?» Если бы я только могла!

Все здесь сидят на своих, закрепленных за ними местах, на привинченных к полу скамейках, стоящих по обе стороны обеденных столов, закрепленных с обоих концов, одни собираются группками и жмутся друг к другу, шепчутся, другие смеются и болтают. Я, как обычно, сидела в одиночестве за пустым столом, но одна женщина, унизив собственное достоинство, села на скамейку напротив меня и следила за каждым моим движением. Она была ужасно худа и барабанила по столу испачканными чем-то желтым пальцами, ее длинные ногти неприятно щелкали о столешницу. На ней была надета уродливая серая майка, на которой виднелась осыпавшаяся печатная надпись «Нагасаки». Ее похожие на палки руки свисали из пройм, словно спагетти. «Табачок есть?» Она ухмыльнулась, глядя на меня, и я смогла увидеть маленькие черные пеньки вместо зубов, когда она смахнула с лица длинную челку. Я только покачала головой и постаралась не замечать ее. Не потому, что подобного не случалось раньше. А потому, что иногда я могу сохранять жесткую скорлупу, сковавшую мое сердце, а иногда не могу. Сегодня я не смогла, и я напугана. Печальна и напугана.

В детстве мне было все равно, насколько бессмысленно я проводила время или насколько насыщенной казалась мне моя жизнь, я всегда думала, что мама с папой все решат за меня, потому что они так и делали! Когда я переступала порог нашего домика на Хиллкрест-роуд, Ромфорд [2] казался словно окутанным теплым и безопасным коконом. Я не помню, чтобы когда-нибудь чего-то боялась, в нашем доме всегда было тепло и уютно. Папа чистил для меня клементины, удаляя всю белую сердцевину, которую я терпеть не могла, и при этом пел: «О, моя дорогая…», и неважно было, когда и где я захочу спать, он накидывал мне на ноги одеяло и задергивал шторы.

Но однажды я шла за полицейским по тропинке и вошла вслед за ним в коридор, в тот день я лежала в кровати и слушала, как вопит и бранится мама, а папа удерживает ее, в тот день у меня так часто забилось сердце, что мне показалось, что я тоже могу умереть, я поняла, что мама и папа подвели меня. Больше не было безопасного кокона. Они не смогли уберечь нас, и я знала, что все оттого, что они позволили Дэнни умереть. И я потеряла веру в них.

Я думала о том, что они, возможно, были наказаны. Может быть, они сделали что-нибудь не так, и поэтому у них отняли Дэнни. Может быть, это была та невидимая сила, суммирующая добро и зло и приводящая все в равновесие. Вот так иногда происходит в мире, он жесток, жить в нем тяжело и трудно.

В Лондоне было сумрачно и, несмотря на то что стоял сентябрь, когда на заре зима нетерпеливо скребется в дом и задувает своим холодным дыханием солнечные дни, мы все еще продолжаем надеяться на теплую погоду.

Мэттью чувствовал, как его охватывает гордость всякий раз, когда он вставляет ключ в замочную скважину окрашенной в салатовый цвет входной двери своей сложенной из красного кирпича террасы эдвардианской эпохи на Мертон-авеню, отходящей от главной дороги в Чизике [3] . Ощущение от того, что у него имеется ключ от своего собственного дома, – его первого дома – было сродни тому, которое испытываешь, заключив крупную сделку. Это с лихвой искупало беспокойное бурчание в животе, одолевавшее его в три часа ночи, когда он, собираясь пописать, раздумывал о размере взятой ипотеки и внушительном депозитном вкладе, подаренном его родителями.

Энтони сделал состояние, скупая дома после реновации и строя новые, много новых. Он был твердо убежден, что домовладение было единственным способом обеспечить будущее его сына. Помня об этом, он вскоре после помолвки без всяких комментариев перевел на банковский счет Мэттью сумму, равную его годовой зарплате. Разумеется, родители настояли на том, что это будет подарок, но Мэттью считал его своего рода испытанием. Вернет ли он деньги? Сдюжит ли он?

Джессика влюбилась в этот дом сразу же, как только они приехали сюда, даже прежде, чем агент по недвижимости открыл входную дверь. Она погладила пальцами собачью розу, цеплявшуюся за решетку сбоку от входной двери и подвешенную на тяжелом крюке к притолоке. Войдя в дом, они ощутили ее пьянящий аромат.

– Только подумай, сколько народа прошло через эту дверь с тех пор, как был построен этот дом. – С сияющим лицом она повернулась в Мэттью. – Я могу представить себе женщин, которые, стоя здесь, махали рукой своим мужчинам, уходившим на войну, и держу пари, что они устраивали уличные гулянья в честь коронации королевы!

Мэттью кивнул, зная, что она права, а потом сам представил, как она сама день изо дня проходит через эту дверь и, стоя с другой стороны, за матовым стеклом, обдумывает, как принять Полли или своих родителей.

Потом Джессика с визгом вприпрыжку пробежалась по дому, выкрикивая: «Мне он нравится! Он мне ужасно нравится. Посмотри, как здесь просторно! И как светло, я могу работать здесь. Ох, Мэтт, посмотри вот сюда!» Вот и рассчитывай на то, чтобы казаться холодным и безразличным в присутствии агента по недвижимости с целью попытаться сбить цену. Мэттью улыбнулся, вспоминая тот день.

В тот же день они познакомились со своей ближайшей соседкой. Женщина слонялась вокруг маленького мусорного контейнера, стоявшего у нее за воротами, на ней был зеленый кардиган, коричневая твидовая юбка и то, что было похоже на мужские ботинки. Двигалась она медленно. Казалось, она не спешит выбросить наполовину наполненный пакет, явно надеясь если не познакомиться, то мельком взглянуть на молодую пару. Когда они выходили из дома, Джессика, перевозбужденная мыслью о том, что они станут владельцами этого дома, помахала ей рукой.

– Я прожила здесь всю свою жизнь. Это дом моей матери, – заговорила она, глядя на них прищуренными глазками, даже без намека на улыбку.

– Что же, вам повезло. Такая славная улица! – с лучезарной улыбкой сказала Джессика, стараясь расположить ее к себе.

– Я привыкла, – недовольно проговорила женщина, резко дернув головой и посмотрев на противоположную сторону дороги, отчего Джессику и Мэттью охватило беспокойство: не пришел ли кто-нибудь, положив конец приятному разговору. Женщина за шестьдесят, она была маленькой, не больше полутора метров ростом и хрупкого телосложения, с коротко подстриженными седыми волосами и с длинной челкой, которая издали была похожа на шлем. Губ у нее почти не было, а маленькие глазки смотрели из-под очков в оправе в стиле Джона Леннона.

– Я – миссис Плезент, – сказала она, прежде чем поспешно удалиться в дом.

Мэттью и Джессика чуть было не рассмеялись, возвращаясь в свою квартиру.

– По крайней мере, с нами рядом не будет наркопритона, и я не думаю, что из-за стены до нас будет доноситься много шума от занятий сексом, – сказала Джессика.

– Во всяком случае, с ее стороны! – саркастически заметил Мэттью.

– Она навела на меня жуть, – содрогнулась Джессика. – Как она объявила: «Я – миссис Плезент!», это было так странно.

– Я скажу тебе, что в ней странного – ее фамилия, поскольку она – одна из самых неприятных персон из тех, с кем мне доводилось встречаться»! [4]

– Понимаю тебя, точно! Это верно, если только ее не зовут «Не-очень»! – И оба, еще громче захохотав, рухнули на диван.

Мэттью топтался у двери гостиной, глядя на жену, уютно устроившуюся на диванчике у окна. Одну ногу она подогнула под себя, а другую вытянула изящной дугой, положив на нее большой альбом для эскизов. Густые волосы были небрежно завязаны в конский хвост, а легинсы вытянуты на коленках оттого, что она могла весь день просидеть в любимой позе. Именно в такие дни, как этот, он находил ее самой красивой: без макияжа, без прихотливых нарядов, но светившейся изнутри, поглощенной тем, чем заняты ее руки. Ее лицо было искажено от сосредоточенности, над носом выступила морщинка, а из уголка рта выглядывал кончик языка. Ее взяли на работу в агентство, обеспечивающее работой фрилансеров, и это был ее первый заказ. Джессика возбужденно прочитала вслух краткое описание.