Чтение онлайн

В немецких шапито у трибун есть спинки, а в швейцарском Цирке Кни на них укреплены съемные мягкие сиденья. В больших итальянских шапито, например, у Мойры Орфеи, в первых рядах устанавливаются легкие плетеные кресла, какие стоят обычно на верандах, а в некоторых рядах — низкие сиденья наподобие тех, что бывают в спортивных автомобилях.

После второй мировой войны к трудностям, вызванным конкуренцией кино и телевидения, прибавилась проблема рабочей силы. Рассуждая о том, что в прежние времена в оркестрах цирков Кроне, Сарразани или Глейха играло до сотни музыкантов, не следует забывать, что эти виртуозы были монтировщиками и параллельно занимались сборкой шапито; в ту пору от музыкантов (большей частью чехов по национальности, отсюда их прозвище — «чехо») требовалась не только одаренность, но и привычка к бродячей жизни. В наши дни все цирки, и стационарные и передвижные, подчиняются одним и тем же законам. Профсоюзы музыкантов, обычно весьма могущественные, выступают против использования чернорабочих в качестве музыкантов.

Цирку пришлось считаться с новыми условиями. На помощь человеку пришла техника; реквизит стал легче и удобнее в обращении, но при этом сборка, упаковка, перевозка конструкций усложнились и приобрели едва ли не решающее значение.

И если в первой половине XX столетия с цирком произошли большие изменения, то во второй половине он переродится полностью: исчезнет чудесное племя творцов, ценой неимоверных усилий воплощавших мечту в действительность, людей, чья жизнь была непрекращающейся цепью приключений; им на смену постепенно придет двуглавое чудовище, соединяющее в себе дельца и его помощника — артиста.

В Лондоне нет стационара, а в провинции сохранилось несколько небольших шапито, таких, как шапито Зенгеров или Розэров, и несколько стационарных цирков (к одному из них, открывшемуся в начале века в крупном туристском центре Блэкпуле, мы еще вернемся).

В столице после первой мировой войны цирковые представления были редкими и нерегулярными. В Кенсингтонской Олимпии, предоставившей некогда свое помещение Величайшему в мире цирку, каждый год разыгрывалось «Рождественское представление», мало чем способное привлечь зрителей [39] . Нашелся человек, осознавший это; его звали Бертрам Миллз.

Бертрам Миллз.

Торговец экипажами, Миллз страстно любил лошадей, и потому во всех городах, куда попадал по делам, ходил в цирк. Это обеспечило ему большие связи среди британской знати, испокон веков с уважением относящейся к верховой езде, и дружбу нескольких людей, причастных к конному спорту, в частности директоров Кенсингтонской Олимпии, где проходили Международные конные представления. Однажды по окончании «Рождественского представления» друзья поинтересовались впечатлениями Миллза. Ответ был однозначен: «Грош мне цена, если я не сделал бы все это гораздо лучше!» Критика была строгой — говоривший хотя и не был профессионалом, хорошо разбирался в цирковом искусстве. Один из директоров, Реджинальд Хитон, не преминул воспользоваться случаем и спустя несколько дней предложил Бертраму Миллзу подготовить следующий сезон в Олимпии. Таким образом, он припер Миллза к стенке, одновременно выказав ему свое доверие, и Миллзу пришлось поднять перчатку, которую он сам же и бросил. Идея его была довольно простой. Во время одной из поездок в США он познакомился с директором Величайшего в мире цирка Джоном Ринглингом-Нортом, видел представления американского цирка-гиганта и решил пригласить его на гастроли в Лондон. Чтобы организовать эти гастроли, достаточно было бы расположить трибуны Олимпии, как для конного представления, а вместо одного манежа оборудовать три. Ринглинг принял предложение, и все шло прекрасно — до тех пор, пока в самый последний момент он не прислал срочную телеграмму с сообщением, что не сможет приехать…

У Бертрама Миллза оставалось два выхода: отказаться от своих планов или самому взяться за подготовку представления. Он отвечал за свои слова и поэтому выбрал второй вариант.

Ему пришлось нелегко — ведь нужно было составить программу, по меньшей мере не уступающую программе американского цирка. Для начала Миллз решил, как это принято в Европе, ограничиться одним манежем, так что архитекторам Олимпии пришлось вернуться к первоначальной планировке и расположить трибуны по кругу. Кроме того, он решил сам отбирать номера, не прибегая к помощи посредников. Этой традиции следовали затем и его сыновья. Когда в афишах Бертрама Миллза говорилось, что в его представлениях участвуют «специально приглашенные артисты разных стран», то это не было обычным «блефом», каким грешит большинство рекламных плакатов (блеф этот выглядит особенно забавно, когда большая часть программы исполняется членами одной семьи). Эта система позволяла Бертраму Миллзу уславливаться о ставках непосредственно с артистами, минуя импресарио (что очень важно, если учесть обычные запросы этих последних), полагаться только на собственное суждение и не позволять обманывать себя многообещающими фотографиями и сомнительными рекомендациями (что еще важнее).

Из своей поездки по Европе новоиспеченный антрепренер — человек уже немолодой — привез среди прочих конную труппу шведа Орландо; Миллз предпочел ее копенгагенской труппе Шуманов, потому что немецкая фамилия имела мало шансов понравиться английской публике послевоенного времени. Тем не менее впоследствии Шуманы стали постоянными участниками миллзовских представлений, а их превосходные конные номера — бесспорным «гвоздем программы».

На административные должности Миллз поставил людей, не имевших, как и он сам, цирковых корней, но обладавших всеми качествами, необходимыми для исполнения возложенных на них обязанностей. Пост главного администратора он доверил Дж. Расселу Пикерингу, своему однополчанину и финансовому советнику.

Когда Миллз предложил Пикерингу взять на себя финансовое управление безумной затеей, тот решил, что его патрон шутит: впрочем, это не помешало ему занять пост администратора и оставаться на нем двадцать семь лет!

Большой международный цирк Бертрама Миллза начал выступать в Кенсингтонской Олимпии 17 декабря 1920 года; представления шли в течение пяти недель.

Цирк Бертрама Миллза в Олимпии.

Манеж был великоват (с внутренним диаметром тринадцать метров), но разве это имело значение?! Представление было блестящим, отзывы прессы — восторженными. Надо сказать, что и в этом была заслуга нового директора: перед премьерой он пригласил журналистов на роскошный банкет. Мероприятие имело большой успех, и Миллз понял, что пиршество должно стать доброй традицией. В следующем году круг приглашенных был расширен; отныне на миллзовских банкетах перед открытием сезона собиралось избранное общество — члены парламента, цвет лондонской аристократии; дошло до того, что значительным лицом мог считаться лишь тот, кто бывал у Миллза. Связи, приобретенные новым директором, оказались очень полезными и помогли сделать открытие сезона в Олимпии одним из главных событий лондонской зимы. В 1922 году почетным президентом цирка стал граф Лонсдейл, и это привлекло к заведению Миллза многих влиятельных людей, в частности лорд-мэра Лондона, который самолично открывал представление. Таким образом, Миллз постепенно формировал цирковые традиции; он совершил подвиг — ему удалось собрать вокруг манежа публику, которая вот уже много лет как охладела к цирку; а вслед за избранными ценителями в Олимпию, как когда-то в Королевский художественный Амфитеатр, повалила толпа простых зрителей.

Банкеты Цирка Бертрама Миллза вскоре стали столь многолюдными, что их пришлось устраивать в большом зале Олимпии: в десятилетний юбилей первого банкета у Миллза собралось около тысячи четырехсот гостей; среди них были пэры, архиепископы, цвет знати, члены правительства и оппозиции, военные всех родов войск, представители лондонского городского совета, крупные промышленники, знаменитые художники, писатели и журналисты.

Прошло десять лет — это означало, что Бертрам Миллз выиграл пари; в 1922 году Большой международный цирк стал Цирком Бертрама Миллза; создатель и вдохновитель цирка заслужил эту честь; кроме того, изменение названия диктовалось и необходимостью — публика спешила увидеть не очередное «Рождественское представление», а программу Цирка Бертрама Миллза.

В Олимпии царила теперь совсем не та атмосфера, что прежде. Сам цирк занимал лишь треть зала; на остальной площади располагалась «потешная ярмарка»— балаганчики и карусели в стиле рококо; здесь господствовали красный и золотой цвета, сверкали зеркала и медь. Как только зрители попадали в огромный зал на шесть тысяч мест, они тотчас окунались в атмосферу праздника и подчинялись чарам цирка.

В 1925 году компаньоном Бертрама Миллза стал его сын Сирил, инженер, окончивший Кембридж и возвратившийся в Англию после двухгодичного пребывания в Индии. Сирил Б. Миллз однажды уже помогал отцу в его цирковых делах — перед открытием первого сезона, когда Миллзам не хватало рабочих рук, он взял на себя расклейку афиш. Больше он цирком не занимался, но это не помешало ему вместе с братом Бернардом несколькими годами позже последовать примеру отца и блестяще справиться с директорскими обязанностями. Сирила прозвали «летающим директором»: в поисках новых номеров он отправлялся в разные концы Европы на личном самолете, которым сам управлял. В 1934 году он стал режиссером представления, сменив Вилли Шумана, занимавшего этот пост с 1922 по 1933 год. При Сириле темп представления стал более напряженным — он решительно выбрасывал из номеров все «красивости», не имеющие отношения к настоящей работе. За кулисами Олимпии висело расписание, которому должны были беспрекословно подчиняться все артисты; время, отведенное на каждый номер, было рассчитано с точностью до минуты. Благодаря такой строгой организации представление не прерывалось паузами и шло как по маслу; предусмотрена была каждая мелочь. Своим совершенством Цирк Бертрама Миллза был обязан в первую очередь именно этим методам работы, которые стоило бы перенять многим циркам.

В 1928 году братья Миллз стали задумываться о расширении отцовского предприятия. Сезон в Олимпии длился всего полтора месяца, а подготовка к нему занимала не меньше четырех месяцев; в представлении участвовали первоклассные мастера, а занять их в остальное время года было нечем. Кроме того, в этих условиях было невыгодно приобретать лошадей и животных для постоянного зверинца — а он очень пригодился бы цирку.

Чарли Кайроли и Норман Баррет в блэкпулском «Тауэр Цирке».

Шуманы в Цирке Бертрама Миллза.

Пятидесятичетырехлетний Бертрам Миллз не отваживался на организацию передвижного цирка, но сыновья вынудили его признать, что это единственный выход из положения.

Однако Сирил и Бернард Миллзы не собирались показывать провинциальному английскому зрителю обычные представления, какие он видел во множестве. Они считали своим долгом не посрамить марку лондонского заведения своего отца; девиз оставался прежним: исключительное качество, роскошь, комфорт.