Чтение онлайн

С тех пор никого из Краснеров я не видел, но тосковал по ним часто. Люба в отель больше не заявлялась. Впрочем, если бы она и не бросила работу, увидеться с моей женой ей бы там не пришлось, поскольку в тот же день я настоял на возвращении жены в античную филологию. Восемь лет спустя я прочел в русской газете, что, дескать, поздравляем всех, акушер-гинеколог Краснер стал ассистентом профессора на кафедре общей психиатрии в Балтиморском Мемориальном госпитале и пишет книгу «на любопытную тему: терапевтические возможности перевоплощения».

…Когда, развернувшись в кресле, я провожал его взглядом, меня осенила забавная мысль, что мой самолет, действительно, превращается в брантовский «корабль дураков», набитый знакомыми безумцами, отбывающими в «дурацкую страну Наррагонию». Ну и прекрасно, подумал, будет чем убить время: после взлета пойду в хвостовой салон, то есть в прошлое, к таким же, как я, безумцам, — печалиться, смеяться, и вместе с ними готовиться к тому, что впереди.

— Вот я нашел им имя! «Корабль дураков»! — услышал я вдруг голос соседа, профессора Займа.

— Дураков? — вернулся я к нему.

— Конечно: сейчас уже требуют, чтобы мужикам разрешали жениться на мужиках!

— Дураки?

— Все они, либералы… Вы что — не слушали меня?

— Не расслышал последнее: шумно, как на карнавале в Рио!

— Сейчас уже нет.

— Может, вы и правы… Я в Рио не бывал.

— Я не об этом, — пояснил Займ, — хотя я в Рио как раз бывал. Я о том, что шума сейчас уже нет. Посадка заканчивается.

— Так, значит, — «корабль дураков»? — не унимался я.

— Джейн Фонда! — сказал Займ.

— Что?

— Не «что», а «кто»! Посмотрите: Джейн Фонда!

Я вскинул глаза ко входу и — правильно: Джейн Фонда! Осмотрел повторно: все на месте! Где надо — широко, где надо — узко, и, главное, — те же ее знаменитые грудные соски, так искусно заточенные, что их основное назначение заключалось, должно быть, в ограждении прославленной плоти от похабных взглядов. Итак, — это Фонда, и, как обещала стюардесса Габриела, все кресла в салоне заняты кроме одного — между мною и Займом. Экипаж суетился вокруг нее и пытался улыбаться так же загадочно, как сама звезда. Габриела перестала дышать. Из задних салонов сбежались другие стюардессы, одинаково уродливые, — почему я, собственно, и подумал, что никого из них — за исключением Габриелы — никогда бы не стал обучать ни русскому языку, ни даже философии. Единственный из экипажа, кто позволял себе дышать, хотя и неровно, был коренастый итальянец в белой фуражке: капитан Бертинелли.

— Джейн Фонда! — еще раз воскликнул шепотом Займ.

— Правильно, — ответил я невозмутимым тоном, — и усядется сейчас рядом с вами, профессор!

— Пожалуйста, сюда, мисс Фонда! — выдохнула Габриела.

Займ вскочил, как ошпаренный, чтобы звезда не передумала усесться в соседнее кресло, и прикрыл ладонью лысину:

— Я профессор Займ!

Голос у Фонды оказался простуженным:

— Знаю: вы — профессор Займ.

— Вы меня знаете?! — ужаснулся Займ. — Впрочем, мы с вами где-нибудь, наверное, пересекались, но, убейте, не помню!

— Мы с вами нигде не пересекались, — заверила его Фонда и, протиснувшись к своему креслу, кокетливо опустилась в него.

Все еще не доверяя ни слуху, ни зрению, Займ согнулся и осторожно положил себя рядом. Фонда повернулась ко мне:

— Рада вас видеть!

— В Москву? — ответил я. — Я имею в виду: надолго?

— Только на день, а потом — в Грузию, в абхазские горы. Вы же, кстати, из Грузии?

Единственная растительность, которая по глупому капризу природы пока не исчезла с головы Займа, бакенбарды, встала торчком: Габриела, видимо, не предупреждала его, что звезда располагает исчерпывающей информацией о соседях по креслу. Впрочем, если бы звезде ничего обо мне не говорили, я бы не удивился, что она меня узнала, поскольку мы были знакомы.

…Когда в декабре 81-го «Лайф» напечатал обо мне статью вместе с моими еврейскими фотокарточками, мне позвонили из Лос-Анджелеса и пригласили с лекцией о еврейской России. Я согласился, ибо тогда еще считал, что аппаратчики из местного еврейства, получавшие зарплату за «спасение российских братьев», отличаются только невежеством: многое из того, что они вещали городу и миру об этих братьях, было ложью. Позже я выяснил, что лгут они не из невежества, а из расчета. Поначалу бесился, но скоро злость сошла на уныние, после чего пришло равнодушие, — когда лень уже и здороваться… До появления Фонды за мной расположился, например, рыжий Джери Гутман, председатель нью-йоркского комитета по советским евреям. Летит прохиндей в Союз за новыми «братьями», подумал я, а сам Джери хотел было соврать, будто рад меня видеть, но, замешкавшись у моего кресла, почесал себе рыжие брови и сгинул…

Итак, до какого-то времени — когда благотворительные комитеты по спасению российского еврейства приглашали выступать с рассказами о родном племени — я соглашался; не терпелось сообщить им чего они, как мне казалось, не знали: в большинстве своем ваши российские братья мечтают не о трансплантации в Бруклин со всеми своими органами, но о пересадке себе — на дому — новых дыхательных путей. И о новых окнах в этом доме.

Так и попал я в Лос-Анджелес, где благотворитель Фил Блейзер и познакомил меня с Фондой, которой, как он сказал, не терпелось сдружиться с еврейским активистом. Звезда, однако, призналась, что жаждет дружбы не с активистом, а с активисткой, причем, не из Грузии, а из России. При этом объяснила присутствовавшим, что Грузия — это не штат Джорджия, а край, где едят простоквашу и живут поэтому — против желания — минимум 120 лет. Я ответил, что, во-первых, такого нигде не бывает, а во-вторых, это происходит в Абхазии.

На всякий случай Блейзер сфотографировал нас в тесном приближении и опубликовал снимки в газете, которую прислал мне в Нью-Йорк и которую наряду с другими о себе вырезками я вез теперь в сумке под креслом друзьям в Грузию — показать им кто же еще кроме меня опасается, что им не избежать слишком долгой жизни, если, не дай Бог, они перейдут с вина на простоквашу.

И вот много лет спустя Фонда усаживается в соседнее кресло и объявляет, что едет в абхазские горы!

…- Конечно, я всегда был из Грузии! — ответил я актрисе и, как это случается в присутствии волнующих дам, добавил еще более глупую правду. — А у вас изумительная память!

— Вы смеетесь? — спросила она простуженным голосом.

— Нет, рассуждаю. Хотя рассказываю лучше; хотите, кстати, расскажу ту притчу? Которую обещал у Блейзера.

— У кого? — сощурилась она.

Я решил, что Блейзер перед ней провинился:

— Я имею в виду нашу встречу в Эл-Эй.

Звезда бросила на меня настороженный взгляд, и мне показалось, что она испугалась за свою память.

— Момент! — воскликнул я, поднял сумку и выложил на ее колени страницу с нашей фотографией.

Займ прищемил к носу пенсне и пригнулся к газете, подрагивавшей от волнения на знаменитых коленях. Фонда оглянулась на него и, проглотив слюну, сказала мне уже совсем чужим голосом:

— Окажите услугу: давайте поменяемся местами…

Займ понял, что звезды за хамство наказывают:

— Прошу прощения, мисс Фонда, — забылся!

— Что вы, профессор! Мне просто захотелось к окну.

Мы поменялись местами, Фонда возвратила мне газету, пригнула мою голову к своей и шепнула на ухо:

— Я не Фонда. Тихо, пожалуйста! Совсем не Фонда. Я Джессика Флеминг. Ничего общего с Фондой!

— Как же так?! — ужаснулся я. — А сказали: придет звезда! Для чего это?! И потом — как это «ничего общего»?! Посмотрите на себя!