Чтение онлайн

– Я из Советского Союза.

Короткое молчание и, как всегда во Франции, молниеносный ответ:

– Тогда и в самом деле не нужно...- и пошли дальше, а он отчего-то обиделся...

Но главное было впереди. Рене, зная, что никогда больше сюда не приедет, твердо вознамерилась встретиться на этот раз со своей бывшей подругой, Марсель Кашен, о которой она точно знала, что она живет и здравствует, поскольку только что вышла ее книга о покойном родителе. Она даже привезла с собой письма, которые были некогда ей написаны - Огюстом Дюма, о котором Рене не знала, жив ли он или нет, но любовные послания которого сохранила, потому что была, как было сказано, надежнейшей из почтальонок.

Добиться встречи было непросто. В Париже они обратились в "Юманите" и вызвали оттуда журналиста, именем и телефоном которого Самуил запасся в Москве: его дал ему знакомый француз, неудачливый литератор и бывший коммунист, ругавший у себя дома все и вся, включая прежних товарищей по партии,- неудачный литературный опыт способствует такому настроению. Журналист назначил им свидание у стен своей газеты и вел себя как шпион на тайной встрече: боялся, что их сфотографируют, оглядывался по сторонам, не делал записей и все подгонял и торопил события. У обоих наших гостей впервые возникло здесь малоприятное для них чувство, что они не совсем обычные туристы, что французам надо их избегать и остерегаться. Он обещал, однако, навести справки о Марсель (будто ему до сих пор о ней ничего не было известно) - это означало, в переводе на человеческий язык, что он спросит ее, захочет ли она с ними встретиться. Марсель захотела, и они направились на встречу матери с прошлым, перед которой Рене трепетала как перед первым и последним в жизни экзаменом. Сыну невольно передалось ее волнение - он насторожился и снова ушел в глаза и уши.

Марсель была замужем за видным кардиохирургом, тоже коммунистом. Обоим было за семьдесят, но муж еще работал, да и она трудилась на благо партии. Жили они в роскошном особняке под Парижем, обвешанном старыми гравюрами и картинами импрессионистов - видимо, подарками отцу, который всегда хвастал знакомствами с художниками. Подруги встретились, прослезились, но не обнялись: держались на расстоянии. Потом Марсель написала Рене, что та была в этом виновата: "была на известном отдалении", а у Рене было чувство прямо противоположное. Профессор встретил их неловко, почти чопорно:

– Вы извините, что мы так роскошно живем, это не мы виноваты, а буржуазия, которая нам столько платит...

Наверно, товарищи по партии не раз упрекали его в роскоши, люди завистливы, но тут он ошибся адресом: Рене была только рада, что ее подруга живет так хорошо и просторно. Дом был прекрасен: комнаты в нем следовали одна за другой, закручиваясь вокруг оси дома и разделяясь лишь разными уровнями пола, поднимавшегося ступеньками, как по спирали, а в окна глядел сад: теперь без цветов и плодов, но в иное время радовавший, наверно, глаза хозяев. Профессор уловил взгляд Рене и неправильно его понял:

– Никак не сделаем обрезку. Эти слесаря и садовники - те еще типы: приходят, когда им вздумается. У вас тоже так?

Мать с сыном не знали, как в этом отношении обстоит дело в России, и не могли удовлетворить его любопытство. Профессор, раскручиваясь, разошелся:

– Это все оттого, что люди должны делать черную работу - это их унижает, и они протестуют таким образом. От чего нам не легче. Когда я вижу, как садовник в моем саду обрезает деревья, или вижу клерка в банке, который каждый день делает одно и то же: считает чужие деньги, я каждый раз восклицаю про себя: как это унизительно! (Comme c'est degradant!)

При всем волнении, вызванном встречей с Марсель, и при всем ее расположении к этому дому, Рене не могла не отозваться: пролетарский цензор не умолкал в ней.

– А что в этом унизительного?
– впрочем, в один голос с сыном спросила она.- Обрезка деревьев - чудная работа, а что касается клерка, то что ж ему еще делать как не считать чужие деньги?
– Но профессор не привык к возражениям - только повысил голос и продолжал утверждать свое, считая, что суждение профессора не подлежит оспариванию - накинулся теперь на опаздывающего слесаря:

– Да не защищайте вы их! Вот слесарь - мы его три дня ждем, чтоб починил отопление. Все кормит обещаниями. Вы не чувствуете: холодно?

– Вроде нет.

– А я очень чувствителен к холоду. Мои руки должны быть в тепле - я же еще оперирую...

Самуил подумал о том, скольких молодых он успел оттереть и отодвинуть от операционного стола: на таких он в Москве насмотрелся - но, разумеется, не сказал этого, а Марсель, до того внимательно слушавшая и изучавшая гостей, решила перевести разговор в более спокойное, приличествующее встрече русло:

– Так сколько же времени прошло, Рене, с тех пор, как мы виделись с тобой в последний раз? Ты помнишь наши посещения Лувра?

– Помню, конечно,- с чувством в голосе сказала Рене и приготовилась к задушевной, ничем не сдерживаемой, перехлестываемой слезами беседе - да не тут-то было. Их встречали не по старой дружбе, а по партийному этикету. Марсель если и вспоминала кого-нибудь, то фразами из своей книги, переходила затем на положение Компартии, жаловалась:

– Мы остаемся, потому что не можем изменить идеалам юности, а у других нет и этого...

Она, словом, не сказала ничего лишнего, и Рене опять почувствовала стену, которая возникла между ними едва ли не с самого начала "дружбы" и выросла до небес, когда Рене перешла на нелегальное положение, когда Марсель на лекции в институте отодвинулась от нее и сказала:

– Мы не можем больше встречаться. Ты же знаешь, какое положение занимает мой отец. Мы должны думать прежде всего о партии...

Боясь, что встреча скоро закончится и у нее не будет случая передать ей письма - а может, думая, что Марсель смягчится, увидев их,- она передала ей пожелтевшие от времени конверты:

– Это тебе. От Огюста Дюма. Он дал их перед моим отъездом, но у меня не было случая передать их.

– Огюст Дюма?
– Марсель залезла в мысленную картотеку, помедлила.- Нет, не надо. Зачем они мне?
– и отодвинула стопку Рене - даже не заглянула внутрь, будто они могли ее скомпрометировать - не то перед мужем, не то перед самой историей.

Рене была обескуражена этим до крайности: могла бы и посмотреть - хотя бы из приличия. Это была самая сильная ее обида в этот приезд: она все-таки любила эту Марсель, которая конечно же этого не стоила...

Сын вышел с профессором - подготовить машину к выезду.

– Ну и как вам во Франции?
– спросил из вежливости хирург.- Не хотите здесь остаться?

– Нет. Вернусь в Россию.

– Почему?

– Потому что там нет коммунистов!
– И профессор только воздел кверху руки, не зная, как выразить свое отношение к такому кощунству и беспардонности...

Надо было подводить итоги. Близился срок отъезда - на этот раз гости выдержали его полностью. Как-то Жан, сговорившись с тетей, зашел к ним с деловым предложением.