Чтение онлайн

Практически каждую зиму после первого визита в Бостон я проводила на Севере. Однажды я побывала в одной из деревень Новой Англии, окруженной замерзшими озерами и широкими заснеженными полями.

Я помню, как меня изумило, что кто-то обнажил кусты и деревья, оставив лишь кое-где случайный сморщенный листик. Птицы улетели, а их пустые гнезда были полны снега. Земля словно замерла от этого ледяного прикосновения, душа деревьев спряталась в корнях, свернулась клубочком в темноте и тихо уснула. Жизнь затаилась, и, даже когда светило солнце, день «съежился, замерз, как будто стал он стар и обескровлен». Сухая трава и кусты превратились в букеты сосулек.

Зябкий воздух был предвестником грядущего снегопада. Мы выбежали из дома, чтобы ощутить первые крохотные снежинки на своих лицах и ладонях. Они плавно падали с небес на землю, разглаживая ее поверхность. Снежная ночь накрыла мир, полностью изменив знакомый пейзаж. Дороги замело, скрыв любые приметы, нас окружал белый простор с видневшимися кое-где деревьями.

Северо-восточный ветер, поднявшийся вечером, завертел снежинки в яростной метели. А мы сидели у большого камина и рассказывали смешные сказки, веселились, позабыв о том, что отрезаны от остального мира. Ночью ветер продолжал свирепствовать, скрипели и стонали балки, ветви деревьев бились в окна, и мне было жутко не по себе.

Снегопад прекратился только три дня спустя. Сквозь тучи пробилось солнце и засияло над бескрайней белой равниной. На каждом шагу возвышались сугробы самого фантастического вида – курганы, пирамиды, лабиринты.

Сквозь заносы прокопали узкие тропинки. В теплом плаще с капюшоном я вышла из дома, и морозный воздух тут же обжег мне щеки. Мы с мисс Салливан с трудом добрались до соснового леса за широким пастбищем, частью по расчищенным тропинкам, частью через небольшие сугробы. Белые и неподвижные деревья стояли перед нами, как фигуры из мрамора. Я не чувствовала аромата сосновых иголок. Лучи солнца освещали ветки, которые осыпались бриллиантовым дождем, когда мы их касались. Свет был таким пронзительным, что проникал даже сквозь завесу мрака, окутавшую мои глаза.

Шли дни, и сугробы начали таять от солнечного тепла, но не успели они исчезнуть, как пронеслась другая снежная буря – и за всю зиму я так и не ощутила голую землю под ногами. Между вьюгами деревья теряли свой бриллиантовый покров, и подлесок совсем обнажился, однако озеро не таяло.

Той зимой мне больше всего нравилось кататься на санках. Берег озера местами круто вздымался, и мы съезжали по этим откосам. Надо было сесть на санки, потом нас подталкивал мальчишка – и вперед! Мы неслись к озеру между сугробами, перескакивая рытвины, и затем по его сверкающей поверхности плавно скользили к противоположному берегу. Радость и блаженство переполняли меня! На один неистовый счастливый миг мы рвали цепь, приковывавшую нас к земле, и, взявшись с ветром за руки, пускались в божественный полет!

Весной 1890 года я научилась говорить.

Я с самого детства стремилась издавать звуки, понятные другим. Я старалась использовать голос, держа одну руку на горле, а другой воспринимая движение губ. Мне нравилось все, что способно издавать шум, особенно я любила ощущать лай собаки и мурлыканье кошки. Еще я любила класть руку на горло певца или на рояль, когда на нем играли. Перед тем как лишиться зрения и слуха, я немного выучилась говорить, но после болезни не могла этого делать, потому что не слышала сама себя. Я целыми днями просиживала на коленях у матушки, трогая ее лицо: меня развлекало движение губ. Я тоже шевелила ими, хоть и позабыла, что такое разговор. Близкие рассказали мне, что в то время я плакала и смеялась, а еще какое-то время издавала звуки-слоги. Но я не общалась, а лишь упражняла голосовые связки. Тем не менее было слово, значение которого я помнила. «Вода» я произносила как «ва-ва». Однако даже оно становилось все менее внятным, пока я совсем не перестала что-либо произносить, научившись рисовать буквы пальцами.

Я давно осознала, что общаются как-то по-другому. Однако не думала, что глухого ребенка можно научить говорить, поэтому испытывала неудовлетворение от своих методов коммуникации. Когда целиком зависишь от ручной азбуки, чувствуешь скованность и ограниченность. Я постоянно ощущала досаду, пустоту, которую следует заполнить. Мои мысли бились, как птицы, стремящиеся лететь против ветра, но я продолжала пытаться пользоваться губами и голосом. Близкие не поддерживали это мое стремление, боясь, что вскоре я страшно разочаруюсь. Но я не поддавалась им. Вскоре произошел случай, который позволил преодолеть эту преграду. Я услышала о Рагнхильде Каата.

В 1890 году меня навестила миссис Лэмсон, одна из учительниц Лоры Бриджмен. Она только что вернулась из Скандинавии и рассказала мне о Рагнхильде Каата, слепоглухонемой норвежской девочке, которая сумела заговорить. Не успела миссис Лэмсон закончить рассказ об успехах Рагнхильды, как я уже загорелась желанием их повторить. Я не успокоилась до тех пор, пока мисс Салливан не отвезла меня за помощью к мисс Саре Фуллер, директрисе школы Хораса Манна. Эта очаровательная и милая леди предложила меня обучать, и мы начали наши занятия 26 марта 1890 года.

Метод мисс Фуллер заключался в следующем: она легонько проводила моей рукой по своему лицу, чтобы я почувствовала положение языка и губ, когда она произносила звуки. Я подражала ей с пылким рвением и в течение часа научилась артикулировать шесть звуков: М, П, А, С, Т, И. В общей сложности мисс Фуллер дала мне одиннадцать уроков. И не смогу забыть свои удивление и восторг, когда я произнесла первое связное предложение: «Мне тепло». Правда, я сильно заикалась, но то была настоящая человеческая речь.

Я ощутила прилив новых сил, и душа моя словно вырвалась из оков на волю, потянувшись к миру познания и веры посредством этого ломаного, почти символического языка.

Ни один глухой ребенок, все время пытавшийся выговорить слова, которые никогда не слышал, не забудет того упоения и радости, охвативших его, когда он произнес свое первое слово. Только он сможет по-настоящему оценить восторг, с которым я разговаривала с игрушками, птицами или животными, камнями, деревьями. Или мою радость, когда Милдред откликалась на мое обращение или собаки слушались моей команды. Неизъяснимое блаженство – говорить с другими так, чтобы не требовался переводчик! Я говорила, и мои мысли вырывались на волю вместе с моими словами – те самые, которые так долго и так тщетно пытались выбраться на волю.

Конечно, за такой короткий срок я не научилась говорить по-настоящему. Я могла произносить лишь простейшие элементы речи. Мисс Фуллер и мисс Салливан понимали меня, но большинство людей не узнали бы ни одного слова из ста, произнесенных мною! И конечно, будет неправильно сказать, что, выучив эти элементы, дальше я обучилась всему сама. Если бы не гений моей учительницы, а также ее энтузиазм и настойчивость, я бы не овладела речью так хорошо. Мне приходилось заниматься день и ночь, чтобы меня поняли хотя бы мои близкие. К тому же мне постоянно была необходима мисс Салливан, чтобы она помогала мне четко артикулировать каждый звук и по-разному их сочетать. Даже сейчас она каждый день указывает мне на неправильное произношение.

Все учителя глухих знают, какой это мучительный труд. Я пользовалась руками, чтобы уловить движения рта, вибрации горла и выражение лица в каждом отдельном случае, причем очень часто осязание ошибалось. И тогда мне приходилось часами повторять слова или предложения, пока я не начинала правильно звучать. Я должна была практиковаться постоянно. Нередко меня охватывали усталость и уныние, но в следующий момент мысль о том, что скоро я вернусь домой и покажу своим родным, чему мне удалось научиться, подгоняла меня. Я ярко воображала себе их радость от моих успехов. «Теперь моя сестренка меня поймет!» – эта мысль была сильнее всех препятствий. Я вновь и вновь повторяла: «Я больше не молчу!» Меня изумляло, насколько легче было говорить, а не рисовать знаки пальцами. Тогда я перестала пользоваться ручной азбукой, лишь мисс Салливан и некоторые друзья продолжали использовать ее в беседах со мной, потому что она была более удобной и быстрой, чем чтение по губам.