Чтение онлайн

Вскоре после Пасхи король взял Смоленск (13 июня 1611). Часть стен [города] была захвачена при помощи лестниц, а часть разрушена инструментом наподобие петарды, заложенным в сточной канаве. Наши во главе с кавалером [Новодворским] ворвались внутрь и захватили всю крепость. Сам Шеин, старший в крепости, долго оборонялся на одной из башен, но был взят в плен. К тому времени москвитян в крепости осталось немного: вымерли от начавшегося во время долгой осады морового поветрия. Но некоторые из них были столь упорны, что, не желая попасть в руки нашим, начиняли [свои одежды] порохом и подносили огонь.

После взятия крепости король пробыл под Смоленском недолго и вернулся в Польшу (вместо того, чтобы идти к столице). Если бы из-под Смоленска войска пришли к столице и поставили свой обоз в тылу у московского войска, то последнему пришлось бы так туго, что москвитяне непременно склонились бы перед королем. Если бы мы и тогда не принудили неприятеля к сдаче, то наверняка сделали бы это после прихода войска Сапеги.

Ввиду столь близкого соседства в столице, когда москвитяне сидели в Белых стенах, а мы — в Китай-городе и Крым-городе, неприятель решил укрепиться и продвинуться к Китай-городу. При двух каменных церквушках, поодаль от своих стен, москвитяне поставили два острожка [181] , разместили в них людей, втащили на церкви небольшие пушки, из которых и стреляли в нашу сторону.

Сначала, видя, что москвитяне пробираются в Белые стены, мы этому не противились и не сделали ни одной вылазки. А когда они укрепились, мы вдруг решили, что сможем их выбить за стены. В пятницу устроили мы пешую вылазку чуть ли не всем войском и сразу из трех ворот: Никольских (пана Струся), моих, под названием Ильинские, и Всехсвятских (Млоцкого) [182] . Одни из нас пошли к стенам, другие напали на острожки. В острожке напротив моих ворот москвитяне [были] испуганы натиском, и мы их выбили. Я со своей хоругвью был уже внутри, а мои люди поворачивали пушки. Но наши были уже отовсюду отброшены и находились в опасности как никогда прежде. Впрочем это и не удивительно, ведь для людей, привыкших сражаться в конном строю, это была первая пешая вылазка. Я же в церкви перед своими воротами разместил тридцать человек с двумя гаковницами [183] и затем, во время вылазки, когда я вынужден был отступать из острожка, ушел к этой засаде и закрепился со своей хоругвью, не пробиваясь под стены. Потом мы немного поправили дело и оттеснили москвитян к их стенам. Но все равно мы ничего не добились и, потеряв немало людей, должны были уйти восвояси.

Пока под столицей не встал пан Сапега, мы снаряжали за город сторожевые хоругви, обеспечивая нашим безопасный въезд. Однажды во время моей стражи донские казаки, перейдя Москву-реку, внезапно на нас напали. Им, слава Богу, не повезло, а мы среди пленных взяли одного важного казака, побратимом которого был казак Сидор. А этот Сидор был головой (как бы начальником) казацкого войска, и хлопотал о том, чтобы освободить своего товарища.

Когда подвернулся этот случай, пану Гонсевскому пришло на ум написать письма, будто бы разосланные Ляпуновым по всем крепостям: мол, где ни случится какой-нибудь донской казак, всякого следует убивать и топить. А когда даст Господь Бог московскому государству успокоение, он [Ляпунов] этот злой народ [казаков] якобы весь истребит. Затеяли мы переговоры с Сидором по поводу обмена его товарища. Сидор потребовал, чтобы мы, взяв залог, поставили на переговоры и того пленника. Мы устроили так, что пленник сам отдал Сидору письма, говоря: «Вот, брате, видишь, какую измену нашей братии, казакам, учинил Ляпунов. Вот тебе письма (их литва получила), что разослал он в некоторые города». Сидор, взяв письма, на эти слова изрек: «Вот же мы его, блядина сына, теперь убьем».

С тем и разошлись мы: он — к своим таборам, а мы — к своим. Письма показали казакам в таборах. Они сразу собрали круг (по-нашему — коло), послали за Ляпуновым, требуя его в середину. Ляпунов, почуяв измену, прийти не захотел, а сказал: «Пусть ко мне пришлют разрядных людей (как бы доверенных), и я с ними, о чем Надо будет, поговорю».

Казаки же, поверив письмам, его не послушали и требование не выполнили, а пошли с оружием к Ляпунову в стан и убили его [184] . В тот день у них творился страшный беспорядок. А их старшины и сам гетман Заруцкий так перепугались, что даже сбежали.

Уничтожив таким образом Ляпунова, мы надеялись, что москвитяне будут вести себя тише. Но они между собой помирились и вместо Ляпунова выбрали себе старшим князя Трубецкого [185] . Пан Гонсевский более не стал сеять раздор при помощи казаков, а сделал это через поляков (некоторые из наших были с москвитянами еще со времени [первого] Дмитрия). Гонсевский договорился с ними, что в определенный день мы нападем, а они нам уступят свои квартиры в Белых стенах и башни. Захватив все это, мы без труда выкурили бы москвитян из обозов, что стояли под теми же стенами.

Но случилось так, что один из наших иноземцев сбежал к москвитянам и рассказал обо всем, так что уловка не удалась: наших взяли на пытки, и когда они во всем признались, погубили ужасной смертью, посадив несколько человек на колы.

Вскоре после Святок к столице подошел пан Сапега с пятью тысячами войска. Он встал обозом со стороны наших ворот, рядом с Девичьим монастырем [186] , в котором мы разместили две сотни немцев. С приходом Сапеги мы, охраняя ворота, почувствовали себя в большей безопасности и могли не высылать конных дозоров.

Однако во время всего нашего пребывания за стенами, как до прихода Сапеги, так и после, мы совершали частые и крупные вылазки. Редкий день обходился без них, потому что стычки случались по малейшему поводу: надо ли было нашим добыть сена для лошадей или соли и дров для себя. Там был соляной двор [187] , где, несмотря на пожар, осталось достаточно соли. Москвитяне тоже приходили за солью, и когда они оказывались поблизости, тут же возникала ссора.

Во время стычек обгорелые печи и погреба были нам вместо шанцев. Мы прятались за одни печки, москвитяне — за другие, а если не могли друг друга достать из рушниц, хватались за кирпичи, до тех пор, пока одна из сторон не выдержит и, отстреливаясь, не обратится в бегство.

Бывало, запирались в церквах мы, бывало — москвитяне, и тогда наши пытались их выбить. Как-то раз мой племянник Адам Мархоцкий с двадцатью пахоликами из разных рот в течение нескольких часов, пока наши не подоспели на подмогу, оборонялся в церкви от многочисленного простонародья.

Иногда против московских таборов выходила наша конница. Так в день Св. Иоанна Крестителя [188] пан Струсь со своим полком решил выйти за Москву-реку, на пепелище заречного города. Москвитяне нас часто оттуда беспокоили и наши предложили их проучить, на что Струсь получил не только согласие, но и полк Вейера в придачу. Против наших двинулись и москвитяне, но с уже большим, чем обычно, войском. Битва не принесла нам успеха: поначалу наши потеснили неприятеля, но затем, когда подошли подкрепления из московского обоза, отошли с большими потерями. Если бы пан Сапега не прислал подкреплений из своего обоза, урон был бы еще больше.

Еще одну вылазку, пешую, но столь же крупную, мы предприняли к воротам, называвшимся Петровскими, но и та не удалась.

Вскоре пану Сапеге надоело стоять со своим войском под столицей и он решил отправиться за припасами. Мы отпустили его и послали с его войском половину своих почтов [189] и по нескольку товарищей из каждой хоругви: всего три с половиной тысячи человек, старшим над ними назначив Николая Коссаковского. Идти решили за Волгу сразу после Благовещения Деве Марии [190] .