Чтение онлайн

Там, улучив момент, Тромбчинский, приятель (позже он служил вместе со мной) из хоругви князя Рожинского, затеял с царем разговор. Хотелось ему дознаться, тот ли это царь, что был вначале, или не тот? Хотя никто из нас, а особенно те, кто не знал первого, не сомневался, он упрямо твердил: мол, даже если все станут говорить, будто это тот самый царь, я не дам себя убедить, ибо первого хорошо знал еще будучи с ним под Новгородком. Впрочем, таких, как Тромбчинский, было немало, но одни пребывали в заблуждении, другие же покрывали обман, ибо это было им выгодно. Тромбчинский напомнил Дмитрию некоторые дела первого царя и все рассказывал ему наоборот, а не так, как было. Царь во всем его поправлял, указывая, что не так и как было на самом деле. Испытав его несколько раз, задумался Тромбчинский и сказал: «Признаю, Милостивый Царь, что я здесь в войске был единственным, кто не дал себя убедить. И Св. Дух меня просветил, верю — ты царь тот самый». Царь же на это усмехнулся и отъехал прочь.

Был еще один человек, знавший первого царя, — монах-бернардинец [59] , — который говорил, что в Самборе жил с ним в одной келье. Но он убеждал нас, что это не тот царь, а потому и война эта несправедливая. Он говорил: «Я должен вас об этом предупредить». А потом, во время Болховской битвы, когда мы сопровождали царя, этот монах завел с ним беседу и, поговорив, уверовал, что это не другой, а тот самый царь. Так и он каким-то образом был сбит с толку.

Находясь под Орлом, мы привели в порядок войска и выступили к Болхову навстречу неприятелю [60] . Стянув войска, неприятель тоже двинулся к нам и расположил свой обоз в двух милях от Волхова. Заметив наше приближение, москвитяне на милю выдвинулись из обоза и 10 мая мы встретились (было это в субботу). Сражение было нелегким, но какая из сторон сильнее, было еще не ясно. Наше войско потеряло лишь одну хоругвь некоего Тупальского [61] , когда он, увлекшись, погнался за москвитянами (да и ту на следующий день он вернул). Было уже поздно, наши кони были утомлены дорогой, решительной битвы не получилось, поэтому мы вернулись к своему обозу, а москвитяне — к своему. После этого сражения царь изменил свое мнение о нас в лучшую сторону, и когда мы, по обычаю, напомнили ему о пожалованной четверти, он вместо одной признал за нами две.

На следующий день, 11 мая, москвитяне ожидали нас, переправив свое войско за небольшое, но непроходимое болото, расположенное прямо перед их обозом. Они рассчитывали, что мы будем настолько глупы и неосторожны, что пойдем к ним, не разузнав местности. В тот же день мы сняли обоз и двинулись к ним, а приблизившись, увидели, что эта позиция для нас неудобна. Мы остановились и послали людей высмотреть повыше более пригодное место для переправы. Во время остановки наши войска, если взглянуть издали, встав в шестнадцать, а то и более рядов, заняли все поле, а среди возов наши придумали укрепить хоругви. Глядя на эти хоругви, возы и клубившуюся пыль, москвитяне решили, что перед ними большое и свежее войско, а потому, испугавшись, двинули свой обоз и арматы [62] к Болхову, о чем предостерег нас один перебежчик. Когда же для нас отыскали более удобную переправу в верховьях упомянутых болот, мы пошли к ней, загородив от москвитян возы конницей, и те были твердо уверены, что поле, покрытое возами, занято войском. Разведав, что мы идем к переправе, неприятель двинул туда все свои силы.

Так как было уже поздно, мы в этот день не собирались давать битву, а хотели лишь поставить у переправы обоз. Для его защиты мы перевели небольшой отряд, в котором было лишь несколько сотен Рудского и других [ротмистров]. Но мы увидели, что на этот отряд наступает московское войско, и вынуждены были как можно скорее перебираться следом, чтобы задержать неприятеля, пока все наше войско не перейдет и не построится. Наш гетман князь Рожинский отправил к неприятелю гарцовника [63] , а как только подошли хоругви, приказал им наступать и завязать схватку. В головном отряде он поставил несколько сотен самых легковооруженных воинов, а в помощь им дал двенадцать гусарских сотен, — больше у него не было. В тыл гусарам гетман поставил третий отряд из казацких и пятигорских рот [64] .

Передовому отряду Рожинский приказал, сменив гарцовника, наступать прямо на конницу, — а ее было во главе московского войска тысяч пятнадцать. Неприятель, не выдержав напора, показал спину, и наши крепко на него насели. Гусарская подмога и третий отряд тоже вступили в сражение, поддерживая наших. Так что москвитяне, завидев их копья, не решались обернуться и бежали все дальше, а наши, хоть и чувствовали усталость, но, зная о подкреплениях, собирались с силой и гнали врага. Начав битву за три часа до темноты, мы преследовали их две мили до Болхова и три мили после, вплоть до засеки [65] . (Засекой у них называется заграждение против татар в виде частокола; тянутся эти засеки на тридцать миль через леса и поля. Обычно перед ними устраивается насыпь, есть также башни, через которые проходят дороги, и ворота. Когда приходит весть о приближении татар, к засекам бегут крестьяне, кто с рушницами [66] или с тем, что имеют, и отражают приступ. ) Много людей полегло у нас во время этой погони, и сколько их было с этих пор! — не считанных, не похороненных. Взяли мы московский обоз со всем, что в нем было, и несколько десятков пушек. Некоторые из разбитых и рассеянных москвитян ушли прямо в столицу и рассказали Шуйскому, что войско наше настолько велико, что передние полки его уже вели сражение, а хвост был еще у Путивля.

В Болхове остались пять тысяч москвитян во главе с Гедроцием [67] , литвином, который уже стал москалем. На следующий день мы подошли к ним и в течение всего дня, а затем и во вторник стреляли и грозили штурмом. В среду они сдались и вместе со своим начальником целовали крест нашему Дмитрию, то есть присягнули ему на верность. После Болховской битвы обещал нам царь дать жалованье за следующие две четверти. Надеясь, что наш государь скоро водворится в московской столице, собрали мы круг, определив условия, по которым царь был обязан выполнить все, что обещал: условленное жалованье должно дойти до нас полностью, а когда он утвердится на троне, мы могли бы вернуться в отчизну. Он уверял, что заплатит, и со слезами просил не оставлять его, говоря: «Я не смогу быть в Москве государем без вас, хочу, если Бог меня утвердит в столице, всегда иметь на службе поляков: пусть одну крепость держит поляк, другую — москвитянин. Я хочу, чтобы все золото и серебро, сколько бы ни было его у меня, — чтобы все оно было вашим. Мне же довольно одной славы, которую вы мне принесете. А если уж изменить ничего нельзя, и вы все равно решите уйти, тогда и меня возьмите, чтобы я мог вместо вас набрать в Польше других людей». Этими уговорами он так убедил войско, что все к нему пошли с охотой.

Долго не задерживаясь под Болховом, мы спешно двинулись к московской столице, проходя в день по семь-восемь миль и надеясь, что напуганная таким напором столица сразу нам уступит. Тогда еще не обманули наши ожидания, изменив нам, те пять тысяч человек, которые присоединились к нам в Болхове. Они шли с нами день или три и ставили обоз отдельно от нашего, подойдя к реке Угре [68] , переправились раньше нас и ночью сбежали в столицу, убедив напуганных москвитян, что бояться нечего. Они рассказали, что войско у нас маленькое, и бежать-то не от кого, а случилось все это, как они говорят, только «по грехам».

Так и шли мы, нигде не задерживаясь; лишь один день провели под Козельском, а другой — под Калугой, да и то, только чтобы людей порадовать, ибо эти крепости Шуйскому не сдались и остались верны Дмитрию; заодно и коням нашим дали отдохнуть. А москвитяне, по своему обычаю, как и положено верноподданным слугам, выходили к нам навстречу с хлебом-солью. Пришли мы к Борисову [69] , каменной крепостце в двух милях от Можайска, Борисов мы застали уже пустым и на следующий день подошли к Можайску — городу в шестнадцати милях от столицы. Москвитяне закрылись в Можайске и не хотели сдаваться, уповая на Св. Николая-чудотворца (там находилось два его образа в богатых окладах) [70] . Крепость Можайска, или же иначе — монастырь [71] , стоит на пологом взгорке, так что въехав на гору с другой стороны, можно увидеть все, что происходит внутри. Там мы поставили пушки и стали палить, целясь в крепость. Москвитяне на второй день не выдержали: сдались и присягнули царю Дмитрию. А царь, по обыкновению, отслужил молебен Св. Николаю.

После взятия Можайска мы продолжили свой путь к столице с оглядкой, надеясь, что москвитяне снова где-нибудь выйдут нас приветствовать. Но мы так напугали их, что они нигде не показывались. Лишь под Звенигород (так называется город в шести милях от столицы) приехал к нам Петр Борковский [72] (потом он стал сандомирским хорунжим) с племянником пана малогощского каштеляна. Он прибыл от имени задержанных москвитянами после Дмитриевой свадьбы послов е[го] в[еличества] польского короля: малогощского каштеляна Николая Олесницкого и Александра Гонсевского, нынешнего смоленского воеводы. Послы увещевали нас выйти из московских государств и не нарушать договор, который они заключили между Короной и Московским государством [73] . Хотя москвитяне не помышляли о выполнении договора и их освобождении, послы боялись, как бы мы чего не испортили.

Мы им ответили: «Москвитяне прислали вас к нам не по доброй воле, и мы, коли уж сюда пришли, не намерены слушать ничьих уговоров. Надеемся с Божьей помощью посадить в столице того, с кем пришли». Они вернулись в столицу, а следом подошли к ней и мы. Было это в июне [74] .

Расположились мы над Москвой-рекой, место было не очень удобное. Мы подъехали к столице (которая велика и издали очень красива, ибо в ней много церквей с золотыми куполами), но сколько ни смотрели, в городе не видно было ни одной души. Место, в котором мы остановились, было неудобно и расположено слишком близко к городу, поэтому мы отодвинули обоз немного дальше. Там нам тоже не понравилось, так как место было в низине, а неподалеку возвышались холмы, которые со временем могли стать источником опасности. Пока мы раздумывали, некоторым показалось разумным перейти за столицу и занять гостинцы [75] , по которым в Москву поступают подкрепления и припасы. Это мнение возобладало, и мы пошли, оставив гостинцы, связывавшие нас с Северской землей. Это было серьезной ошибкой. Встали мы за столицей при царском дворе, который назывался Тонинское [76] , всего в миле от города. Свободного места среди кустарника было мало, так что поле это было выгодно москвитянам, а не нам: их пехота, выйдя из города, без труда могла нас смять. А оказались мы там благодаря нашим изменникам-москвитянам. Простояли мы на этом месте всего несколько дней, а наши москвитяне были уже заодно с жителями столицы. Пушкари нам изменили: залили свои пушки, запалы забили гвоздями и в одну из ночей сбежали в Москву. Но стража у нас была бдительной, пушкарей поймали и они выдали многих своих сообщников. Всех постигло наказание: одних посадили на кол, другим отрубили головы. Рассчитавшись с изменниками, решили мы вернуться на прежнее место, но оно уже было занято московским войском, так что из Северской земли пройти к нам никто не мог. Думали мы москвитянам гостинцы закрыть, а получилось наоборот: немало было поймано на этих гостинцах тех, кто шел к нам из Польши, — и купцов, и иных людей.