История об Аморетте. Часть первая
Шрифт:
– Люка!
– Чего Люка? Чего Люка, я тебя спрашиваю? Ты ересь несешь, а мне говоришь, что я тупой и еще заблуждаюсь?! – выпаливая это, Люка снял маску сдержанного начальника и стал настоящей копией нашего отца, когда тот еще был молод. А это уже точно было очень и очень плохим знаком. Я не узнавал своего брата. Я не узнавал того человека, который еще несколько минут назад самим своим присутствием напоминал мне обо всех самых светлых и теплых моментах из нашего общего детства. О чудесных предрождественских прогулках по сосновому лесу (их я помню лучше всего), о совместном просмотре фильмов и о теплых и открытых разговорах перед сном, когда каждый из нас, как мне тогда казалось, делился своими самыми сокровенными и чистыми мыслями…
Нет, конечно, разговаривая с ним, я не видел всех этих образов из прошлого. Нет. Но я ощущал их, а это было куда важнее.
– Люка, ты меня перефразировал. Причем неправильно. Я не хотел тебя оскорбить.
– Я сказал так, как сказал это ты.
– Ладно, тогда прости меня. Прости, хорошо? Но я все-таки могу договорить? Ведь мне кажется, что…
– А какой толк мне слушать тебя? Ты вырасти сначала из своего этого дерьма мечтательного, а потом уже говори.
И тут нечто темное увидело окончательную перемену в лице собственного брата. Такую перемену, которая, показав их ложность, навсегда закрыла дверь к его воспоминаниям о прошлом и заставила его спросить:
– Кто ты такой?
– Что?
– Кто ты такой, мать твою?! Ты не мой брат!
Действительно, передо мной тогда сидел уже не тот Люка-братишка, каким я раньше его видел. Это было что-то ужасающе другое. Это было чрезмерно фанатичное последствие всех нелепых бизнес-тренингов, весьма наглядно обучающих людей тому, как, оставляя лишь ширму человечности, ее шаблон, в душе переставать быть людьми. Жалкий моральный уродец, которого наш жестокий отец-самодур, как я только тогда понял, через наказания и постоянные наставления все-таки сделал бездушной машиной по зарабатыванию денег.
– Люка… Я приехал сюда, чтобы поздравить тебя с рождением твоей дочери. Понимаю, что я сам… Да, я сам начал наш разговор совсем не так, как стоило, но… Но ты ведь мог бы понять мое волнение, будь ты моим братом! Я ведь очень долго не видел тебя. И все-таки кому, блядь, в голову придет такая идея, чтобы прежде всего спросить своего брата, как он оценивает твоего ребенка?!
– Не ругайся в моем доме! – Люка показушно вскочил с дивана. – Кто я такой, да?! Иди-ка ты лучше со своими дружками-наркоманами пообщайся! Может, они тебе что-нибудь толковое расскажут, а? А?! Да-да! Думаешь, я не созвонился с отцом? Думаешь, я ничего о тебе не знаю? Я все знаю! Так что ты со мной так не разговаривай, щенок. Понял? Теперь-то ты понял меня?!
– Что ты несешь? Ты больной, Люка. Больны и все те, кто хоть сколько-нибудь похож на тебя, – сказал я и почему-то засомневался в правильности своей мысли, но все равно продолжил. – И я искренне надеюсь, что жизнь покажет тебе, какую ошибку ты сегодня совершил. Прощай, Люка-братишка.
На этих словах я неуверенно встал с кресла, в которое до начала нашего разговора Люка, похлопав меня по плечу, любезно предложил мне сесть, и пошел в комнату к младенцу, чтобы попрощаться. И только тогда я впервые ясно увидел ту совершенно не понимающую своего положения девушку, что лишь на бумаге была женой моего брата, а в мыслях же – обычной легкомысленной восемнадцатилетней девочкой. Но я не могу больше ничего о ней сказать. Разве только… Эм-м… Мне тогда было очень жаль ее.
Да и как бы все это ни было, эта история и не о ней, и не обо мне. Эта история об Аморетте, которая родилась сегодня в этой семье и над которой все так же нависало размытое темное пятно. О прекрасной Аморетте, которая еще не знала ни о чем.
Да-с, вот так! И, казалось бы, все. Утомительный и, вероятно, нелепый для стороннего наблюдателя спор окончен, обстановка в месте, где будет расти наш будущий суицидник, хоть сколько-нибудь стала ясна, а начало пути нашей главной героини – обозначено. Но я почему-то не могу закончить эту главу. Хм… Почему же?
А!
«Да пошел он нахуй!» – вот, что сказал маленький Люка-бизнесмен с расплывшимся лицом, когда я покинул его дом, выполненный, как и все остальные дома поселения Грандкунд, в стиле фахверк, но отгороженный от других домов высоким забором из крупного булыжника, плотно поросшего плющом.
Вторая глава
Исход
А сейчас самое время, чтобы вернуться к истокам.
Гейси, Дамер, Риджуэй, Банди, Чикатило, Педро Алонсо Лопес.
Ита-а-ак…
Аморетта, да? Вспомнить только! Ей от силы-то было всего пару дней, когда я, все еще отходивший от разговора с ее отцом, решил навсегда отказаться от человеческого общества и самостоятельно поселить себя в одиночную камеру с видом на бескрайний грандкундовский лес. Да-да-да…
А что я мог поделать? Ведь и до спора с Люкой у меня в этом мире уже почти никого и не осталось. Ни когда-то родных мне по духу «дружков-наркоманов» (художников, музыкантов и писателей, не познавших силу систематического образования, способного зажать мозг в тиски, но зато в полной мере познавших силу моральной свободы, даруемой плохим воспитанием, интуитивным самообразованием и несистематичным употреблением тяжелой наркоты, и со временем напрочь потерявших себя в этой самой свободе), ни родных мне по крови… м-м… в общем, никого из тех, с кем я хотел бы общаться и кого я хотел бы видеть.
Поэтому-то я и поселил себя в единственной комнате на последнем этаже грандкундовской психлечебницы, предварительно обустроив весь этаж под себя.
И обустроив в том плане, что в комнату семь на пять метров я поместил небольшой холодильник, рядом с ним – письменный стол, кресло и стул; передвинул по своему вкусу уже бывшие здесь большой дубовый шкаф и кожаный диван, пропылесосил мягкий прямоугольный ковер, привел в порядок камин и развесил по стенам картины, которые выпросил у своего да-а-авнего и единственного знакомого, оставшегося в Грандкунде, – врача-психиатра, работавшего на тот момент с художником, который любил подсматривать за тем, как переодеваются дети. (Чувствую, тут надо сказать: на картинах, доставшихся мне, тот художник изобразил блеклую луну на голубом дневном небе и одинокого человечка, окруженного гигантскими соснами, а не совокупляющихся детей, хоть их он, в основном, и рисовал.) Затем, завершив основную часть обустройства, я занялся мелкими и самыми главными деталями: наполнил холодильник едой, в камин накидал дров, на стол поставил пишущую машинку и полуметровую стопку бумаги, переложил кусочек сахара из внутреннего кармана своего пиджака себе в рот, растопил камин, лег на диван и стал, искренне благодаря момент, слушать, как на одном из нижних этажей кто-то заунывно пел песенку о том, как прекрасна жизнь наша.
Конец ознакомительного фрагмента.