Чтение онлайн

Креван вспомнил, как отец, однажды хорошо приняв на грудь, достал откуда-то чёрный пистолет с серебряной гравировкой. Фланагана-младшего оружие заинтересовало. Отец, ни доселе, ни после не рассказавший о своих армейских подвигах, был отчего-то красноречив. Он рассказывал, про своё участие в войне с Аргентиной, как они со школьным другом, Фрэнком Нэйджелом, брали Гуз-Грин18, как было страшно "до усёра", как они стреляли в темноту, не зная, где свои, где чужие. "Мы обложили этих ублюдков, как лису в норе", — со смехом, вытирая отчего-то выступившие на глазах слезы, говорил отец: "Они сдались, чего ещё! А потом мы с Фрэнки нажрались в сопли венесуэльским ромом, чистым, как святая вода, и жёстким, как наждачная шкурка…" Он рассказал, как получил вот этот самый пистолет из рук старушки Мэгги19, "чтоб ей припекло"… А в конце рассказа Джейд Фланаган разрыдался, как ребёнок. Мать увела его в спальню, предварительно отобрав пистолет из рук любопытного Кревана. Протестующие вопли сына она оборвала крепкой затрещиной, но отца в тот вечер не ругала. Зато на следующий день закатила страшный скандал. Лишь много позднее, уже после смерти отца, Креван узнал, что в тот день Джейд получил известие о том, что его школьный друг, лейтенант элитного Парашютного полка, Фрэнк Нэйджел, покончил с собой посредством наградного оружия… Креван знал, где мать хранит награды отца, там же должен был быть и пистолет. Но… Та же история, что и с лекарствами. Вдобавок ко всему, застрелиться из отцовского пистолета означало бы оскорбить память отца, память о его боевом прошлом, как бы он этого прошлого не стыдился…

Фланаган поднялся и посмотрел на ленту "дороги", уходившей прямо в море. Потом подошёл к отвесному краю уступа, на котором сидел. Десятью ярдами ниже протянулась прибрежная полоса с далекой, медленно бредущей по границе прибоя фигуркой. В пределах видимости никого больше не было. Плотно сжав губы, Фланаган посмотрел под ноги. Вдоль подножия вилась довольно широкая тропа, вытоптанная тысячами ботинок, туфель, босоножек и даже босых ступней. То там, то сям по обочинам тропы выступали навершия скрытых под дёрном базальтовых колонн. "Там, внизу, практически верная гибель…" Голос в сознании возник словно ниоткуда, это не была мысль Фланагана. Он не придал этому факту никакого значения, заворожено глядя на близкую и в то же время бесконечно далекую землю. "Шаг, один шаг — вот твоя задача. Решение её зависит от твоего выбора: остаться здесь и прожить жизнь среднего человека, или перейти в другой мир. Мир, где ты возвысишься или умрёшь…" Креван жадно внимал голосу, забыв, что люди, слышащие чужие голоса в голове обычно содержатся отдельно от людей, не имеющих возможности эти голоса слышать.

— Это лучший мир?

Волнение и пересохшее горло сделали вопрос едва слышным, как шелест ивовых листьев при полном безветрии. Его услышали. "Да", — ответ был твёрд и чёток. Креван счастливо улыбнулся, в глазах его стояли слезы. Он сделал шаг.

С самого детства Люк-Франц Тернавски знал, что станет знаменитостью. Не важно, на каком поприще он получит общечеловеческое признание — главное, что он сможет доказать свою значимость тупым предкам. Они-то явно ни на что не рассчитывали, когда Люку-Францу пришло время появиться на свет. Иначе не стали бы называть своего единственного сына этим идиотским двойным именем. Видите ли, Тернавски считали себя людьми утончёнными (так им самим казалось), и в молодости каждый мечтал о карьере. Папашка спал и видел, как делает дубль в финале чемпионата мира в футболке сборной ФРГ. А мамашка грезила балетом: Дягилевские сезоны, Анна Павлова и она сама такая вся воздушная и холодная… Ну, папашка-то хоть сделал какой-никакой шажок к мечте: отыграл с десяток матчей в региональной лиге за скромный Любек из одноимённого города (да вся их семья была из одноимённого города), после чего тренер намекнул, что Ладо (уменьшительное от Ладислава) стоит поискать место в другой команде, а может быть и место в другой сфере деятельности. Даже спустя много лет папашка, перебрав пенного, начинал костерить тренера, который, наверное, и помер-то давно. Брызгал слюной, вопил, что более тупого идиота ему ещё не встречалось, что тот заставлял играть Ладо не на его позиции. Да и вообще, тренер этот был из бывших эсесовцев, отчего его, немца по матери и поляка по отцу ненавидел, о чём и заявлял неоднократно. Интересно, врал папашка или нет? Забавно было бы, если тот тренер и вправду был эсесовцем… А ещё папашка, сделавший карьеру бухгалтера в какой-то мелкой торговой кампании, в свободное время обожал сидеть в кресле, пыриться в телек, наблюдая за похождениями любимых киногероев. Он-то, большой фанат Лукаса и настоял на том, чтобы назвать сына Люком…

Мамашку в балетном училище завернули сразу — что-то там не срослось с суставами. Хронический вывих или другая какая беда. Хотя, надо признать, фактура у Катрин была что надо: невысокая, тоненькая, бледная вся и лицо такое надменное… Люк-Франц часто в детстве пересматривал семейные фотки, и мамашкины ему особенно нравились. Фигура, конечно, плосконькая и не в его вкусе, но для балета, наверное, самое то. В общем, нежную детскую мечту Катрин грубо накрыли медным тазом. И куда, вы думаете, направила мамашка свои стопы, так и не познавшие невесомость пуантов? На какую-нибудь родственную, искусствоведческую ниву? Ага, конечно. Она получила педагогическое образование и устроилась работать в школу. Вот так-то. От детской мечты осталась разве что страсть к классической музыке. А попробуйте-ка угадать, кто был любимым композитором мамашки Люка-Франца? Ну да, Шуберт, всё правильно. И теперь вот представьте, каково было позднему, не особо желанному ребёнку, дав имя которому, родители хоть чуточку отыгрались за свои нереализованные амбиции. Двойное имя было постоянным поводом для насмешек, прямых и грубых в школе и утончённо-завуалированных на кафедре классической германской литературы, куда предки запихнули Люка-Франца, стремясь ещё больше поиздеваться над отпрыском. Но, как уже говорилось выше, у Люка-Франца были собственные виды на свою жизнь, и места родительским амбициям в них не находилось. Ещё в школе, он подумывал было попытаться надрать зад папашке, став футболистом и заиграв в Бундеслиге. Увы, спортивного таланта в нём было ещё меньше, чем в Тернавски-старшем. То же можно было сказать и про теннис, которым Люк-Франц увлёкся на волне успеха Беккера и Штиха. Тогда, уже совершенствуя литературные познания, он обратил свой взгляд на музыку. Быстренько сколотив банду из приятелей, которые хотя бы знали, что использует перкуссионист, и чем гриф отличается от деки, Люк-Франц на правах автора проекта задал направление и назначил себя солистом. Написание текстов он тоже не мог никому доверить, а музыку довольно беззастенчиво таскал у других, более успешных коллективов, а потом перерабатывал её под стилистику группы. Ребята играли гаражный сайкобилли, бодрый, но весьма поверхностный. Очевидно, что музыкальная карьера Тернавски имела все основания повторить судьбу спортивной, если бы не одно "но". Люк-Франц, хотя и вёл себя зачастую, как осёл, был весьма неглуп. Довольно скоро он понял, что даже на пределе их команда так и будет играть "для друзей", пока им всем не надоест. Поэтому, наплевав на товарищеские отношения, Люк-Франц умудрился за полгода сменить весь состав, за исключением себя любимого. В группу пришли ребята, которые действительно кое-что умели. И практически в тот же момент Тернавски провернул ещё одну штуку. Стало очевидно, что на фоне выросшего уровня исполнения, он, со своим довольно средним вокалом, начинает провисать. Если не сможешь изменить себя — меняй окружающую среду. Этим принципом Люк-Франц воспользовался сполна. Группа полностью изменила стиль, начала играть краст-панк, в котором невнятный вокал Тернавски, срывающийся время от времени в скриминг, звучал уже вполне пристойно. Тексты, по-прежнему, он писал сам. Иногда получалось очень даже ярко и злободневно:

— Система не адский пёс, но тяжёлая чёрная сука:

— Скребёт по земле когтями, зубами сдавив твою руку.

— Ты хочешь взлететь, но рычащая старая мразь

— Рвёт кожу и мышцы, мечтая свалить тебя в грязь!

Дела пошли в гору. Ребят заметили, они начали выступать сначала на разогреве у более-менее известных коллективов, а с ростом популярности и сами стали хэдлайнерами. Через несколько месяцев на Люка-Франца вышел некий продюсер и предложил записать наработанный материал. И вот она — сказка, о которой мечтал маленький Тернавски. Увы, она оказалась очень короткой. Банальная история: деньги, пусть даже и не такие большие, притягивают к себе большие пороки. После выхода второго студийного альбома, и попадания пары композиций в чарт местной радиостанции, группа отправилась в первый и последний гастрольный тур по Германии. В одном из небольших городков (поразительно, но Люк-Франц сейчас не помнил, где именно — не то в Зальцгиттере, не то в Люнебурге) после пьяной и шумной оргии в гостиничном номере, команду в полном составе доставили в отделение полиции. Тур завершился досрочно, организаторам пришлось выплачивать неустойку, дела покатились под гору. Они ещё пытались выступать, как в родном Любеке, так и за его пределами и даже записали ещё один альбом, который почти что никто не заметил. Люк-Франц много пил, а чуть погодя перешёл на вещи посерьезнее. В команде наступил разлад. Во время одной из репетиций басист при всех разругался с Тернавски, заявил об уходе и на прощание отправил Люка-Франца в больницу со сломанной челюстью (что примечательно — последний почти ничего не помнил из того вечера и даже не чувствовал боли ещё несколько часов). Группа приказала долго жить.

Надо отдать ему должное, Люк-Франц попытался выкарабкаться, и на какое-то время у него это получилось. Он накрепко завязал с наркотиками и бросил пить. Попытался сколотить новую банду. Потерпел фиаско и снова сел на стакан. К тому времени, он уже долгое время жил отдельно от предков, снимая комнату в дешёвом районе. После кратковременного пребывания на пике славы у Тернавски остались кое-какие сбережения. Чем пропивать их, скатываясь в безнадегу и оказаться в итоге на улице, не лучше ли отвлечься и съездить развеяться? В душе Люк-Франц надеялся, что перемена мест поможет ему одолеть зелёного змия. С покупки билета на баварско-богемский экспресс для Люка-Франца Тернавски началось Большое Путешествие всей его оставшейся жизни.

И вот сейчас, по прошествии десяти лет Люк-Франц тащился по берегу моря, где-то в Ирландии — по крайней мере, ему так казалось. В последний год у него то и дело случались провалы в памяти. Он с трудом вспоминал, не только как звали его папашку и мамашку (интересно, живы ли они?), совершенно не помнил названия своей группы и не всегда узнавал место, где ложился спать накануне. Вот и сегодня, он проснулся среди каких-то камней, прямо перед носом набегала и убегала прочь волна. Каждый раз новая, но похожая на предыдущую как родная сестра. Люк-Франц вылез из обтрёпанного, местами залатанного спального мешка (он ещё не знал, что судьба сегодня будет милосердна: примерно в миле к югу он найдёт новый спальник, куда лучше прежнего), похрустывая суставами уложил небольшой рюкзачок, отпихнул ногой пустую бутылку темного стекла без этикетки и, чуть загребая разбитыми ботинками, покинул место ночлега. Погода сегодня благоволила опустившимся рок-звёздам, денёк обещал быть не по сезону тёплым. Тернавски подставлял лицо солнечным лучам и улыбался от удовольствия. Насущные мысли о поиске денег на еду и бухло отошли куда-то вглубь: ему было хорошо, как не бывало уже давно, может даже с детства. Минут через десять беззаботно гуляющий взгляд упёрся в какое-то препятствие, до которого было ещё с полмили. В голове что-то щёлкнуло, он вспомнил, где находится. Точно — это северное побережье Ирландии, неподалеку от местечка Бушмилс, родины благословенного напитка, на который у него всё одно никогда не хватит денег. А вот эта груда камней впереди и есть та самая "Дорога Гигантов", о которой было написано в проспекте со стенда в книжной лавке, который он успел пролистать, прежде чем продавец спохватился и вытурил его взашей. На лицо Тернавски набежала лёгкая тень. Дорога гигантов, наверное, охраняется как памятник природы. А коли уж кто-то что-то охраняет, то за доступ к этому чему-то этот кто-то захочет денег. Но Люк-Франц ведь выходит, а не хочет зайти. Ну, прицепится к нему охранник, потребует входной билет, а дальше что? Может у него есть входной билет? Тернавски машинально похлопал по карманам и громко рассмеялся. Ну да, конечно, у старины Люка-Франца завелись несколько свободных фунтов, чтобы переночевать на свежем воздухе. Экскурсия по живописным местам прилагается. Он махнул рукой — сначала нужно дойти, а там видно будет. А сейчас…

Люк-Франц задрал голову и прищурился. В нескольких сотнях ярдов, на скале, образованной из вертикальных колонн, стоял человек. Казалось, он смотрел прямо на Тернавски. Деталей было не разглядеть, но одет он вроде был прилично. Значит, турист, ранняя пташка. Рядом никого не было, что уже хорошо. Не то, чтобы Люк-Франц опасался незнакомцев, тем более одиночек. Но вот компании подростков представляли вполне реальную опасность. Как и компания подгулявших мужиков. Отчего бы после трёх-четырёх кружек, разбавленных парой шотов, не попинать этого приблудного бродягу? Да нет проблем! Кому от этого будет плохо? Но нет, незнакомец был один и, очевидно, Тернавски его не заинтересовал. Парень стоял на самом краю обрыва, глядя на что-то внизу. "Друг, ты бы отошёл малость назад, незачем искушать удачу…" — Люк-Франц пробормотал это вслух, даже не заметив. В следующий миг глаза его расширились, сердце бешено заколотилось в груди. Незнакомец медленно ступил ногой в пустоту…

Подробностей Люк-Франц не рассмотрел. Чуть позже он сумел убедить себя, что увиденное ему только привиделось. Шутка ли — многолетний затяжной запой не мог не сказываться. Ну да, этот чувак вроде как ступил со скалы, а потом вроде как солнце сверкнуло на камнях, ослепив на секунду Тернавски. Когда он проморгался, всё было в порядке: у подножия скалы пусто, а мужик уже сидел, мотая головой. Люк-Франц облегчено выдохнул: "Показалось, значит. Вот и славно!" Когда десятью минутами позже он влез по странным шестигранным ступенькам наверх, чувак всё ещё сидел на том же месте, растерянно озираясь по сторонам. Одет он был как-то необычно для туриста: тёмные штаны чудного кроя, плотно сидящая поношенная кожаная куртка, высокие ботинки неопределённого цвета. Черные волосы парня торчали во все стороны: как будто сначала промокли от пота, да так и высохли. "Ничего, приятель, у меня тоже нет расчёски", — ухмыльнулся по себя Люк-Франц. Он медленно побрёл к спуску. Проходя мимо незнакомца, приветственно помахал рукой и растянул рот в улыбке, обнажая редкие зубы:

— Будет солнечный и тёплый день, друг! Пускай он будет ещё и удачным для нас обоих!

Не дожидаясь ответа, Тернавски пошёл дальше и совсем скоро забыл о парне, встреченном на Дороге гигантов. Выйдя на подъездную дорогу, он очень удивился отсутствию какого-либо контроля. Слишком рано, или не сезон, или разразилась пандемия супергриппа — какое Люку-Францу до этого дело? Он уже раздумывал, где бы раздобыть денег, когда в дырявой памяти всплыли слова какого-то старого хита:

— Система не адский пёс, но тяжёлая чёрная сука:

— Скребёт по земле когтями, зубами сдавив твою руку.

— Ты хочешь взлететь, но рычащая старая мразь

— Рвёт кожу и мышцы, мечтая свалить тебя в грязь!

Люк-Франц хихикнул:

— Ну и чушь в голову лезет!

Насвистывая мотив, он пошаркал по обочине навстречу новому дню, может удачному, а может, и нет.

12/1/2013

Кто я? Где я? Почему я? Эти вопросы последние дни так и кружат внутри меня, снова и снова возникая в голове, а, не найдя ответов, проникают наружу, стремясь найти ответы в окружающем мире. Мир этот так пугает мои вопросы, что повитав немного снаружи, они съёживаются и исчезают бесследно. А уже через какое-то время все эти "кто? — где? — почему?" опять прорастают на плодородной ниве моего смятения…