Чтение онлайн

Филин Ху со спокойным удовлетворением наблюдал за жизнью пернатого мира; все птицы были ему товарищами в пору кладки яиц, но в любой момент могли стать и его добычей. Не спастись бы от филина даже соколу, если бы Ху не придерживался общего правила — не охотиться поблизости от гнезда, — и это правило нарушалось разве что в самые голодные времена.

Но сейчас не было голода.

Тополя возле отмели почернели от тучи ворон, на старицах возле реки плескались стаи диких уток, в полях — то шмыгнет проворная ласка, то изогнется в прыжке хорек, а темные комочки фазанов на лесной опушке как будто нарочно ждали, чтобы проворный коготь снял их оттуда.

Филин вбирал в себя этот мир, он жил в нем и чувствовал удовлетворение природой. Ему было хорошо, и он не строил никаких планов. Все его поступки определялись моментом, а в данный момент еще не настала пора охоты.

Но вот уже близился вечер.

Черные стрижи угомонились, багровый лик Великого сияния наполовину погрузился в воду, маленькие славки уже пропели свою скромную вечернюю песню; с полей потянулись к отмели большие стаи ворон, а филин Ху проковылял в глубь пещеры к своей подруге, чтобы выразить ей смутное сочувствие, подать молчаливый знак дружбы:

— Я здесь, рядом…

Самка не обратила на филина никакого внимания, но это ничуть не задело Ху. Высиживание птенцов — дело не шуточное, и за пять недель — пока птенцы проклюнутся — сойдет жирок с брюшка самки.

— Я здесь, — несколько раз в день напоминал о себе Ху, но оставалось неясным, замечает ли самка эти проявления сочувствия и готовность услужить со стороны будущего отца семейства.

Перед сумерками самка несколько раз поднималась с кладки и в полном сознании важности своей миссии переворачивала яйца.

— Только я умею так бережно переворачивать яйца, — говорили ее плавные движения, а филин Ху, как и положено образцовым мужьям, следил за хлопотной процедурой и тоже был вполне уверен, что никто другой не сумел бы так ловко перевернуть яйца…

Закончив отработанные поколениями манипуляции, самка снова опускалась в гнездо, и взгляд ее, который она бросала на супруга, казалось, говорил:

— Так ты еще здесь, ты не занят охотой?

— Мать моих птенцов знает, что час охоты еще не пробил. Кому знать лучше закон охоты, как не тебе?

— Я голодна!

Голодный взгляд самки понукал, поэтому Ху, едва дождавшись сумерек, мягко вылетел из пещеры, зачерпнув крыльями дохнувший прохладой воздух.

На этот раз он полетел не к вороньему поселению, а повернул на запад. Веял западный ветер, и он облегчал полет: филину нужно было только подставить свои легкие крылья попутному ветру и восходящим потокам воздуха. Каждую весну, примерно в одну и ту же пору, наступал период, когда в заливных озерах и старицах прибывало добычи: вода в реке спадала, а рыба, заплывшая туда с половодьем, оставалась на отмелях. В таких озерцах днем охотились балобаны, цапли и аисты, а по ночам приходила за своей добычей выдра, и прилетал филин, которому были по вкусу мясистые рыбины, во всяком случае, он каждый раз сперва наедался сам, а потом уже вспоминал о своей подруге, отощавшей и облезлой от долгого сидения на яйцах.

Но едва лишь вспомнив пещеру, Ху сжал в когтях увесистого сома, тяжело поднялся с ним в воздух и повернул к скалам. Полет был нелегок, потому что и ветер теперь был навстречу, и желудок, до отказа набитый, тянул вниз, и сом извивался в когтях, но в конце концов филин все-таки добрался до гнезда и положил рыбу перед строгой самкой.

— Ешь!

Самка не переменила положения, всем своим видом подчеркивая, что, когда она занята важным делом — высиживает птенцов, — волнения по поводу рыбины ей кажутся неуместными.

Ху подождал немного, а потом отрыгнул перед самкой половину заглоченной им и размягченной в желудке рыбы, что было поистине самоотверженным поступком.

И самка оценила жертву! Она аккуратно подобрала размягченную рыбу, еще раз перевернула яйца и, успокоенная, уселась на кладку, как бы великодушно отпуская филина Ху порыскать и порезвиться в округе…

Филину это было приятно, но он не улетел тотчас же на поиски новых приключений, а уселся на выступе, всматриваясь в темноту, которая говорила ему много больше, чем любому другому существу на свете. Он раздумывал, куда сейчас отправиться. Ему хотелось обязательно пролететь через село, потому что Ху интересовало обитающее там грозное существо — человек, который в эту темную, самую приятную пору суток слепнет, и потому филинам можно без опаски подглядывать за ним.

(Ху так остро почувствовал во сне присутствие человека, что почти проснулся, но затем его снова одолел сон.)

И вот филин Ху (все это в грезах) оттолкнулся от выступа и сразу направил полет через реку к селу.

Стоял поздний вечер.

Ху не стал выписывать разведывательных кругов, да и не искал ничего определенного, а крылья несли его прямо к околице села, точно в этот сумеречный час иначе и нельзя было лететь. Похоже, филин знал, что во дворе крайнего дома стоит старая груша, с которой видна жизнь человека, что очень интересно, хотя и непонятно.

Вот и старая груша; филин опустился на нее бесшумно и плавно, точно сам был сотворен из тумана и мрака; мягкие перья его захватывали воздух столь осторожно, что полет его был тише комариного. Еще бы, ведь комар, когда летит, точно пиликает на скрипке; он как бы предупреждает свою жертву: спасайся, если можешь, тогда как бархатистые перья филина глушат малейший звук, и раньше, чем тонкий слух жертвы уловит движение воздуха, филин уже тут как тут. Филин Ху был прирожденным ночным охотником, а во тьме самый верный помощник — слух, ночью следует охотиться иначе, нежели днем. Перья сокола с пронзительным свистом рассекают воздух; скопа, охотясь за рыбой, хлопает по воде так, что кажется, будто выстрелили у тебя над ухом, крылья сарыча с шелестом забирают встречный воздух, но когда жертва слышит этот шорох, у нее уже не остается времени для спасения.

А полет филина бесшумен, как сама ночь, перья его мягки, как тишина, и о том, что филин охотится, узнают, лишь когда охота уже окончена и жертва бьется в когтях.

Итак, Ху опустился на грушу, потом перепорхнул на поленницу под окном, откуда был виден не только свет в окне, но и сама комната, показавшаяся ему странно знакомой, потому что в мозгу филина вновь причудливо переплелись сон и явь, потому что комнату эту он действительно уже однажды видел.

В комнате было двое людей. Один сидел у стола и ел, другой прислуживал ему: поставил на стол мясо, хлеб и бутылку вина. У Ху было чувство, будто он уже когда-то видел все это, но и тогда не понял, что происходит в доме, просто подумал, что человек ест. Причем, ест при помощи ног, потому что в понимании филина Ху пальцы человека были чем-то вроде ног. На мгновение филин проснулся, и ему вдруг представилось, будто и сам он вместе с сестрами заперт сейчас в этой комнате, — но нет: вокруг него царил мрак и спасительная тишина, перья его перебирал вольный ветер, и Ху успокоился. Сон продолжался.

Вот Ху отвернул голову от окна, снялся с поленницы и мягко прочертил крылом сумрак.

Полет его сначала не имел цели. Возвращаться в пещеру не хотелось, охотиться тоже не было необходимости, так как и филин, и самка его еще не успели проголодаться. Филин Ху кругами взмывал все выше и выше, и теперь его отовсюду окружала одна лишь вольная, бескрайняя и таинственная ночь.

Свет, отбрасываемый узкой полоской луны, был для Ху слишком даже ярок, поэтому он уверенно направил полет к горе, где молча вздымался темный лес, а между скал то бесшумно, то с легким журчанием пробивался к долине ручей.