Чтение онлайн

Наступил вечер, звезды едва высвечивали, тьма стояла почти полная.

Филин Ху сейчас впервые вспомнил о необходимых предосторожностях, он легко взлетел на ближайший забор, оттуда — на нижнюю ветку тополя и замер, сжавшись в комок. И только сейчас во всей полноте ощутил громаду надвинувшегося на него свободного пространства. В чувствах, в памяти ли Ху возник путь, который должен был привести его к большой реке и родительской пещере. И едва дорога вырисовалась в глубине его подсознания, как филина охватило жгучее, подстегивающее желание: скорее, скорее домой!

Ху снялся с ветки тополя и, описав медленный круг, чтобы лучше сориентироваться, плавно взмыл ввысь, до самого верха колокольни, а затем устремился прямо к востоку.

Он не торопился, голос предков подсказывал ему, что до пещеры неблизко, и надо соразмерять силу своих крыльев и свою выносливость с расстоянием, иначе, он это чувствовал, ему не преодолеть дальний путь. Давно потонули во мраке камышовая хижина и село с его суматохой, с людьми, будто и не было их в ночи, а Ху, подчиняясь врожденному инстинкту самосохранения, забирал все выше и выше. Инстинкт безошибочно указывал ему дорогу. Он летел не оглядываясь, не колеблясь, все вперед и вперед и смотрел он тоже только вперед. Вечером он досыта наелся и сейчас, в благословенное время, когда лишь начало ночи коснулось земли, филин летел и вкладывал в полет все силы, пока крылья не подсказали ему: хватит, больше не выдержать!

Тогда Ху опустился на высокий, отдельно стоявший дуб и облегченно сложил свои крылья, чтобы отдохнули. Ху давно не был птенцом, он вырос и превратился в красивую взрослую птицу, но крыльям его недоставало опыта и выносливости, присущих диким сородичам. Ху чувствовал это и потому экономно расходовал силы.

Ночь окончательно вступила в свои права, и филин снова пустился в путь, хотя в натруженных крыльях засела боль. Но это не остановило умную птицу, а после нескольких километров лета боль в крыльях стихла, и мускулы обрели упругость. Лес внизу то шел сплошными массивами, то островками, и Ху предпочитал иногда чуть отклониться от нужного направления, лишь бы лететь над лесом, потому что ночь подходила к концу, и в безлесном краю ему трудно было бы отыскать прибежище на день… Солнце все зальет беспощадным светом и в открытом поле не найти спасительного уголка.

Следующую передышку филин Ху сделал на перевале в горах, где рос молодой невысокий лесок, среди которого тут и там поднимались старые деревья-великаны, демонстрируя, какой могучий лес стоял здесь прежде и какой очевидно будет лет через сто.

Филин Ху облюбовал для отдыха одно из таких старых деревьев и против воли задержался там дольше, чем ему того хотелось бы: в небе ежеминутно прочерчивали грохочущие линии самолеты, а внизу, по дальней дороге, бесконечным караваном тянулись к востоку автомашины.

«Человек!» — подумал филин и, терпеливо выждав, когда пройдут машины и затянутся раны, вырванные в ночи столбами фар и ревом моторов, вновь пустился в путь, с трудом набирая высоту: он чувствовал близость рассвета, а это значило, что пора заботиться о пристанище на день.

Теперь полет его не отличался той легкостью, как в начале, и был недолог, потому что на самом дальнем крае небес, на востоке, уже забрезжила кромка горизонта, звезды померкли, и филин чувствовал, что силы его на исходе. Прямо под ним простирался густой темный ельник, невысокий, но частый: он сулил ночной птице надежное укрытие, и филин Ху не ошибся в выборе.

Правда, кроны деревьев смыкались так плотно, что ему с трудом удалось отыскать щель, чтобы проникнуть в чащобу, но зато потом он удобно пристроился на суку старой разлапистой ели, поближе к ее стволу. Здесь он был недосягаем для врагов. Охотиться в ельнике, правда, нельзя, но филин и не помышлял об охоте. Ему нужен был сон, потому что не голод терзал его, а усталость, она засела в каждой клеточке тела. Но вместе с тем филин чувствовал, что каждый взмах крыльев приближал его к родной пещере. Взошло солнце, но лучи его не развеяли царивший в ельнике густой полумрак, который оберегали, убаюкивающе качая кронами, тысячи елей. И эта мерная мелодия леса тоже несла покой.

Усталый филин погрузился в глубокий сон, но слух его продолжал ловить тончайшие отзвуки, потому что уши филина бодрствуют, даже когда обладатель их спит, и каждый подозрительный шорох моментально передают инстинкту самосохранения.

Но день проходил без тревог. Однажды из поднебесья донесся клекот сарыча, и Ху даже сквозь сон совершенно точно определил, в какой стороне и как далеко тот парит. Ближе к полудню у подножия ели, где дремал филин, прошмыгнула старая лисица с мышью в зубах, чуть позже издалека долетела перебранка синиц, но скоро и синицы куда-то исчезли, и теперь только ели шумели вершинами, настойчиво, мягко и не умолкая.

Но вот своим чередом пришли сумерки. Ху попробовал пошевелить крыльями, но усталость сковала их. За день крылья не смогли забыть проделанного ночью пути, и Ху чувствовал, что новой ночью такого же напряжения ему не выдержать.

В нем как будто проснулся и голод, но сейчас филину было не до того. Инстинктом он знал, что сейчас охотиться нельзя: на голодный желудок легче лететь.

На затянутом легкой дымной небе уже вновь рассыпались звезды, когда Ху продрался сквозь чащобу и, как только крылья подняли его на простор, тотчас повернул к востоку. На его счастье, дул легкий попутный ветер, и наш путешественник — хотя и не так проворно, как привычные к перелетам птицы — но плавно, время от времени паря, двигался в нужном ему направлении.

Города с их буйным заревом огней, филин облетал стороной, но на села не обращал внимания. К полуночи он достиг какой-то широкой реки, прорезавшей леса.

Здесь Ху, прежде чем перелететь на противоположный берег, решил отдохнуть. Он по-прежнему был доволен и спокоен, так как все острее чувствовал приближение к родной пещере, хотя еще не думал о том мгновении, когда туда прилетит и усядется на выступе. Но пока что с переправой следовало повременить, по реке, пересекая филину дорогу, плыло нечто похожее на большой человеческий дом, этот дом непонятным образом держался на воде, был освещен огнями и пыхтел, как живое существо; филин настороженно сжался и замер. Ему было страшно, однако повернуть обратно он не мог, все существо его восставало против, потому что родная пещера была где-то впереди, а позади он не оставлял ничего, кроме печальных дней неволи.

Но вот пыхтящее, сверкающее огнями чудовище скрылось за поворотом реки, и Ху перемахнул на противоположный берег. Там в неглубоких заводях вода была полна мелкой рыбы. Грех было отказываться от легкой добычи, охота на которую не грозила никакой опасностью. На ловлю и трапезу ушли минуты, и через каких-нибудь четверть часа филин снова держал путь к востоку и был уверен, что теперь, пожалуй, до самого дома может не заботиться о пище.

Попутный ветер, несущий птицу, был сейчас как нельзя кстати, хотя полоса лесов неожиданно кончилась, а голая степь до самого горизонта не сулила филину ни укрытия на день, ни прибежища для отдыха.

Ху напрягал все силы, но равнине не видно было конца. Правда, иногда попадались человеческие жилища, с виду совершенно заброшенные, но Ху настолько чурался человека, означавшего для него неволю, что, минуя селения, он летел и летел до полного изнеможения, пока, наконец, на горизонте не забрезжил рассвет. Дальше Ху лететь не мог. Ему не оставалось ничего другого, как выбрать для дневки заброшенный, стоявший на отшибе — чуть ли не в поле — домишко с распахнутой настежь чердачной дверцей.

Замерев на крыше, усталый филин долго прислушивался к разным звукам и шорохам, однако лучшего места для отдыха он не видел, и тогда филин Ху перелетел на чердак заброшенной старой давильни, где царил полумрак и не было ничего, кроме обломанных стеблей камыша. Вокруг давильни полукольцом лежал совершенно запущенный виноградник с торчавшими кое-где покосившимися подпорками и стояла тишина, какая бывает лишь в домах, где не живут люди. Правда, тонкий слух филина уловил звуки человеческих голосов, но доносились они откуда-то очень издалека.