Чтение онлайн

Самодержавие отказалось предотвратить собственную гибель от рук сионистов, а патриотам – "Союзу русского народа" – пришлось самим заниматься заговором22.

Прежде всего Пикуль намекнул, что Распутин, ставленник "жидо-масонов", "нечист": "До Тюменского уезда не сразу дошло грозное предписание: "Немедленно выслать в Москву Григория Распутина". Бумага имела казенный вид, а бланк "Союза русского народа" (с гербом и короной) настораживал начальство… Больше всех был напуган священник Николай Ильин… Желая предупредить изветы, Ильин одним махом накатал на Распутина донос… Но всех огорошил староста Белов, дознавшийся из бумаг, что Григорий Распутин – сын бывшего старосты Ефима Вилкина. Дедушка Силантий смотрел на всех желтым, как янтарь, бельмом:

– Яфима Вилкина помню, он потом Новых прозывался" (4,62-63).

А затем, подчеркнув прозорливость "союзников" ("Черная сотня единодушно отвергла Распутина" (4, 65)), Пикуль окончательно расставил фигуры "хроники": "Витте должен был уйти, ибо подозревался в связях с "жидо-масонскою" тайной ферулой Европы; приятельские отношения с кайзером Вильгельмом II, банкирами-сионистами Ротшильдами и Мендельсонами тоже никак не украшали Витте-Полусахалинского. Витте преступен, но это заслуженный преступник!… Черносотенцам он казался нетерпим как опасный либерал… Ведь именно Витте был автором манифеста 17-го Октября, последствия которого Романовым предстояло расхлебывать…" (4, 78-79).

Вместо Витте пришел Столыпин, которому "досталось гиблое наследство": "Ему было сорок четыре года… Петр Аркадьевич Столыпин был реакционен, но порою мыслил радикально, стараясь разрушить в порядке вещей то, что до него оставалось нерушимо столетьями" (4, 87). Ленинская цитата "проясняет" мысль Пикуля о "нерушимом столетьями" порядке вещей; "Помещик и предводитель дворянства… "прославляет" себя в глазах царя и его черносотенной камарильи… организует черносотенные шайки и погромы в 1905 г. (Балашевский погром)" (4, 87). Поэтому для автора "радикальность" премьера – это прежде всего радикальность черной сотни: "В чем суть всего? – заговорил президент (так у Пикуля. – С.Д.) с напором. – Если мы хотим видеть Россию великой державой, если мы верим в особенное историческое развитие русской нации, то мы должны круто изменить главное в нашей стране… Кто у нас дворянин-помещик? Это дрэк, – сочно выговорил Столыпин" (4, 87).

Беллетристика в советское время – не исследование: "Русский читатель отлично постиг эзоповский язык и потому данные о дурной погоде воспринимал с политическим оттенком" (6, 98). Автопризнание? Не только. Примета авторского времени: она предполагает догадливость читателя, могущего разглядеть в стилистике нюансы мысли. "Дворянин-помещик" вместе с идишистским словцом "дрэк" (говно) – синонимичен "иерусалимскому дворянину" (жидовскому дрэку), к которому принадлежат также примкнувшие к сионистам "отбросы департаментов и помои канцелярий" (замечательно, что через несколько страниц Пикуль бросит запоминающуюся фразу: "Полезно вспомнить, что германский генштаб утверждал: "Отбросов нет – есть кадры" (4, 95)). Однако, бросив напоминание об истинном смысле черносотенной доктрины, Пикуль, во избежание общественных неприятностей, поворачивает разговор Столыпина с царем в "хроникальное русло" по поводу аграрной реформы.

Сюжетный конфликт "Столыпин-Распутин" (образованнейший человек

Г.И. Россолимо рассказывал: "Я знаю, что Столыпин влиянию Гришки не поддался. Он стал врагом его и на этом сломал себе шею…" (4, 83) -"Распутин ушел от Столыпина сильно обиженный… У примера глаз нехороший. В человека глядит так, быдто штопор в бутылку вкручивает. Я таких уже встречал. Попадались. Люди опасные…" (4, 90-91)) у Пикуля стал конфликтом "радикалы – дворяне (в столыпинском смысле. – С.Д.)".

Распутин – "новая политическая сила в империи" (4, 96) – сперва принимает от Витте (полуиерусалимского, т.е. "Полусахалинского") "радужный чек", а затем и от "доброжелателей", поставлявших ему любимый напиток – мадеру. "Международный сионизм уже заметил в Распутине будущего влиятельного фаворита, и потому биржевые тузы щедро авансировали его… По проторенной этими маклерами дорожке к Распутину позже придут и шпионы германского генштаба… "Отбросов нет – есть кадры!" (4,102).

Вслед за властью золота ("сатана там правит бал"), необходимого для подкупа ("люди гибнут за металл"), в "Протоколах" следует декларация о "секретном оружии" заговорщиков – развращении: "Народы гоев одурманены спиртными напитками, а молодежь их одурела от классицизма и раннего разврата, на который ее подбивала наша агентура… (218)…Чтобы они сами до чего-нибудь не додумались, мы их еще отвлекаем увеселениями, играми, забавами, страстями, народными домами… Скоро мы станем через прессу предлагать конкурсные состязания… (252)".

Логика "Протоколов" диктовала Пикулю сюжетику "романа-хроники": "Реакция неизменно сопряжена с падением нравов… Среди студенчества раздался коварный призыв: "Долой революционный аскетизм, да здравствуют радости жизни!"… Русские газеты запестрели объявлениями:

"Одинокая барышня ищет добрпрдч. г-на с капит., согл. позир. в париж. стиле".

"Мужчина 60 лет (еще бодр) ищет даму для провожд. врем, на кур."

"Мол. вес. дама жел. сопр. один. мужч. в поезде".

Всюду возникали, словно поганки после дождя, темные и порочные общества… Реакция – это не только политический пресс. Это опустошение души, надлом психики, неумение найти место в жизни, это разброд сознания, это алкоголь и наркотики, это ночь в объятиях проститутки" (4, 105).

Естественно, что в "романе-хронике", как и по сюжету "Сионских мудрецов" (смотрите протоколы № 2, 12, 14), прессе предназначена провокационная роль: "Вечером в Зимнем дворце премьера навестил вежливо пришептывающий министр иностранных дел Извольский… Берлин исподволь бужировал войну, а германский штаб решил "создать в России орган печати, политически и экономически обслуживающий германские интересы". Для этого совсем необязательно создавать в Петербурге новый печатный орган – еще удобнее перекупить старую газету…

– "Новое время", – доложил Извольский, – как раз и попало под прицел. Сегодня мне позвонил профессор Пиленко… Он сказал, что немцы действуют через Манасевича-Мануйлова… Беседа с Пиленко прервалась, ибо ко мне вдруг явился сам германский посол… Порталес был явно смущен… "Разговор между нами, – сказал он, – пусть и останется между нами. Но я попал в очень неловкое положение. Берлин перевел в мое распоряжение 800 тыс. руб. для подкупа русской прессы" (4, 124). И хотя "сионисты лютейше ненавидели за отсутствие соплеменного патриотизма" (4, 133) Ванечку Манасевича-Мануйлова, он, склоняясь над "чистым листом бумаги, чтобы сделать его грязным и за это получить деньги" (4,134), верой и правдой служит не только департаменту русской полиции и "германскому генштабу", но и, конечно, Распутину, т.е. сионистам ("за спиною Распутина стоит некое таинственное сообщество "жидо-масонского" толка" (6, 91)): "Подумав, банкир решил помочь императрице и вызвал к себе Манасевича-Мануйлова, который давно состоял его тайным агентом (о чем Белецкий не догадывался, считая его своим преданным шпионом)" (6,120).

Писатель В. Пикуль не преувеличивал, когда объявлял, что в "хронике" нет вымышленных героев и многое им было проверено по работам историков (отнюдь не неизвестных, а тем более "последних советских"). Автор утаил только одно: основной сюжет романа был документально-иллюстративным материалом "Протоколов Сионских мудрецов" с небольшими (в соответствии с современностью) отклонениями в германофобию, шпиономанию и полицейщину. Как бы там ни было, "своевременный роман" Пикуля в период активности "Антисионистского комитета" (органа КГБ) не противоречил общей линии партии и правительства: "Судьбы международных капиталов вообще запутаны. Но они трижды запутаны, когда проходят через руки сионистов. Деньги в этих случаях выносит наружу в самых неожиданных местах, словно они прошли через фановые глубины канализации" (6, 82), "Новое время" юридически уже находилось в сионистских руках, но Рубинштейн еще не приступал к делу…" (6, 86), "На одной из литовских мыз Мясоедов "был пойман на месте преступления"… Мясоедов, оказывается, не раз навещал Распутина… и все его помощники, арестованные вместе с ним, были связаны с финансовым окружением Распутина; если при этом вспомнить, что в охране Распутина служили германские агенты, то подозрения еще более усиливаются…" (6, 87). "Они заговорили о массовом производстве в кругу сионистов фальшивых дипломов на звание зубных врачей…" (6, 107) Климович в одну ночь арестовал свыше двухсот жуликов, которые, при всей их безграмотности, имели на руках дипломы дантистов… Для Симановича это было как гром среди ясного неба – сионисты пребывали в нервозном состоянии "шухера", обвиняя судей в закоренелом "антисемитизме" (6, 108). "В первую очередь, – признался Симанович, – мы искали людей, согласных на заключение сепаратного мира с Германией"(6, 113). «Палеолог записал: "Долго не забуду выражения его глаз… Я видел перед собой олицетворение всей мерзости охранного отделения". И сразу же попросил секретаря принести из архива секретное досье на Ванечку, в котором содержалась одна слишком "интимная" деталь из биографии Манасевича: в 1905 году он – выкрест! – был одним из устроителей еврейских погромов в Киеве и Одессе…» (7, 52).

Что ж, писательское чутье В. Пикуля не обмануло: следуя тезисам "Протоколов", можно было развернуть перед читателем страшную картину продавшейся, развращенной, порабощенной и преданной России, главным врагом которой были… сионисты: "…на подоконнике показалась фигура Борьки Суворина… издатель-черносотенец открыл трескучую канонаду из револьвера, крича при этом:

– Люди русские!.. Поганые захватили мою газету!

Закрутилась машина полицейского сыска… Подпольные связи финансовых воротил уводили очень далеко – вплоть до Берлина… "Это дело вызвало внимание всей России, – писал Аарон Симанович. – Я должен был добиться прекращения дела Рубинштейна, так как оно для еврейского дела могло оказаться вредным!" (7,78).