История одной семьи
Шрифт:
Как счастливо начался для меня новый год! Вчера получила твою посылку. И подумай только — целый день на работе я жалела, что ничем не могу угостить девочек, которые празднуют Рождество. Хозяйство у нас общее, и я хотела сделать свой вклад. И вот — прихожу с работы и слышу, что мне посылка. Милая мамочка, какую ты мне радость доставила! Особенно дороги вещи, давно знакомые — платье, юбка, старое полотенце. А кофточка — неужели ты сама вязала? Какая прелесть, такой хороший цвет, мне очень идёт. Тапочки — как раз по ноге. А у меня редко бывает обувь по ноге, всегда — или больше, или меньше. И как раз мне нужны были рукавички. И блузочка очень красивая. Я всё сразу надела и не хочу снимать. У меня первый раз такой красивый платок. И в ночной рубашке я спала первый раз. Верочка и другие девочки единодушно восхищаются. Даже на улице меня останавливают и расспрашивают об этой замечательной посылке.
Но всё-таки у меня было немного тяжело на душе. Ведь я знаю, сколько хлопот тебе доставила эта посылка. И лучше бы ты сама съела все вкусные вещи, которые послала мне.
А красивая косыночка, наверное, от Нади Коваленко. Или, может быть, она просто похожа на ту косыночку, которая была у неё. Если от неё, то передай ей большое спасибо и вообще привет от меня. В прошлом письме я написала ей пару слов и жду ответа.
Мамочка, только очень жаль, что ты не написала хотя бы несколько слов. Ведь я от тебя имела только два письма, а пишу тебе очень часто. Я также надеялась, что получу от тебя фотографию. Обязательно снимись, если будет возможность. Мы ждём приезда фотографа. Я обязательно снимусь вместе с Верочкой и одной хорошей девочкой — Тан-Ток-Сук. Она кореянка. Обязательно пошлю тебе карточку. А то на той, что я тебе послала раньше, я очень плохо получилась. Знаешь, я познакомилась с одной очень интересной женщиной, Марией Павловной [Глинской]. Она — художница и музыкант. Она обещала мне нарисовать мой портрет. Мамочка, я очень хорошо встретила Новый год. Надеюсь, что и ты тоже была со своими друзьями.
Пожалуйста, если встретишь Зайцеву Тамару, передай ей привет от Манюни [Никоновой] и скажи, что она ей уже несколько раз писала. Целую тебя крепко. Привет Тамаре. Писала ли она о пересмотре своего дела? Пусть обязательно пишет.
Майя.
27.1.55
Милая, дорогая мамочка!
Твоё письмо от 9.12. я получила полторы недели назад, но отвечаю только сейчас, потому что как раз тогда ответила тебе на полученную посылку. Мамочка, я писала тебе уже, как я благодарна, нет, это не то слово — как я была потрясена и плакала, получив твою посылку. Но только жаль, что ты не вложила письмеца. Голубую кофточку я, как надела, так и не могу снять, хотя меня все убеждают, что носить её на работу — жалко. Вообще хочется всё сразу надеть на себя. Всё такое милое, домашнее.
Вчера написала бабушке письмо. Вообще я стала довольно часто получать от неё письма. Её ужасно жаль, но я её стараюсь успокоить, пишу, что у нас каждый день почти вызывают на свободу.
Между прочим, может быть, бабушка, по своей болезненной обидчивости, преувеличивает грубость отношения Ирины. Она просто с детства избалована бабушкой. И к тому же она привыкла говорить бабушке то, что думает. Я помню, что когда мы жили в 48-м г. в Черновицах, Ира, например, если ей что-нибудь не нравилось в доме бабушки или дяди, она этого не скрывала, а говорила прямо. А ты ведь понимаешь, что по сравнению с жизнью в нашей семье, всё вызывало раздражение и у неё, и у меня. Только я, по старшинству, старалась не подавать виду.
Последние несколько дней я была поглощена чтением «Домби и сына» Диккенса. Как и многое, книги тоже ценятся после того, как много переживёшь. Диккенса я очень люблю, и ты тоже, конечно. Между прочим, в прошлом письме я тебе послала пару стихотворений Леси Украинки, переведённых на русский яз. Я надеюсь ты поймёшь и эти стихи, написанные давно этой же поэтессой [123] . Если тебе понравится, я пришлю ещё несколько. Это, конечно, самоуверенность с моей стороны, но ты осуждать не будешь.
123
Дальше следуют мои собственные стихи 1952 года.
Целую тебя крепко. Привет Тамаре. Почему она мне даже привет не передаёт? Может, она сердится на меня? Целую,
Майя.
Мамочка, передай Тамаре, что я решила от своего имени написать в Москву Ворошилову заявление о ней. Ведь я её дело очень хорошо знаю. Пусть она тоже пишет, если ещё не написала. Я думаю, что по закону ей полагается не больше пяти лет за недонесение. А в таком случае, она подойдёт под амнистию. И пусть она не боится откровенно писать, какую роль играла в этом я. Я тоже всё напишу откровенно. Мне это не повредит. А то меня четыре года мучит совесть, хотя в своё время я проявляла запоздалые старания исправить положение.
Также передай мой большой привет Надюше. Большое спасибо за носки. Между прочим, я всю зиму ношу её коричневые носки, и они совсем целые. Очень жду, чтобы она написала мне пару строчек.
Целую, Майя.
Заявление о Тамаре я уже написала. Я писала, что единственный пункт, в котором сходились наши мнения — это отношение к родителям. И ещё раз повторяю — пусть не боится нелестно отзываться о моей роли. И о некоторых намерениях Жени она ведь не знала. А главное, что была с нами не согласна. [124]
124
К сожалению, я лишена возможности привести здесь этот документ. Вместо него помещаю ниже своё письмо в ФСБ Российской Федерации от 15.12.2000 с просьбой мне его прислать, оставшееся без ответа:
«Я, нижеподписавшаяся, была арестована в 1951 г. органами МГБ СССР и осуждена через год Военной коллегией Верховного суда СССР по ст.58 „за участие в антисоветской организации, именовавшейся Союз борьбы за дело революции (СДР)“. Дело, называвшееся „Дело Слуцкого, Фурмана, Гуревича и др.“, было групповым, пересмотрено было той же коллегией в первый раз в 1956, в результате чего все, по нему проходившие, были освобождены со снятием судимости и поражения в правах, а во второй раз в 1989, с последующей нашей реабилитацией.
Находясь в 1992 г. в Москве и желая получить, как другие, проходившие по нашему делу, компенсацию за отсидку, я пришла в КГБ за соответствующей справкой, для чего мне была предоставлена возможность полистать некоторые тома дела, поднятые из архива, для уточнения сроков и дат.
Тома 37–38 содержали просьбы о пересмотре дела, как наши собственные просьбы из лагерей, так и находящихся на воле родных. Моё внимание привлекло моё собственное письмо из лагеря, с которого начинался 37-й т. Я просила в нём об освобождении моей одноделки, арестованной за дружбу со мной в институте, где мы с ней вместе учились до ареста. Моя невольная вина в её аресте не давала мне покоя все годы нашего заключения, тяжело об этом вспоминать до сих пор, тем важнее было для меня в том письме постараться доказать именно её невиновность. Это удалось, подруга была реабилитирована.
Как „пишущий человек“, написавший воспоминания и о нашем деле, я хотела бы сохранить у себя „для потомства“ это своё письмо, убедительно доказывающее невиновность другого человека.
Прошу прислать мне это моё письмо или его копию».
5.2.55
Ура! Ура! Наконец-то, Маюшка, получила от тебя весточку. Моя посылка дошла. Я счастлива, представляя себе твою радость. Кто из нас более счастлив, неизвестно. Моя радость омрачается только тем, что мы не получаем писем друг друга. Я пишу бесконечно, и ты, по-видимому, тоже. В чём же дело? На днях, если не начну получать твоих писем, напишу жалобу в Москву. Нельзя допустить, чтобы права, которые дарованы нам правительством, отнимались у нас какими-то бездушными бюрократами (а может быть и хуже — вредителями). Ты там, со своей стороны, сделай то же.
Крепко обнимаю тебя, моя радость, тебя и твоих близких.
Мама.
23.2.55
Дорогая мамочка!
Получила на днях твою открытку и очень беспокоюсь, почему ты не получаешь моих писем. Я сейчас же ответила коротко, открыткой.
Я тоже давно от Стеллы ничего не имею, от Ирины последнее письмо получила в начале января. От папы в декабре получила сразу три письма — второй раз за всё время. Так что у меня столько же оснований считать себя всеми забытой, что и у тебя.
Мамочка, я вообще не могу понять, как можно обижаться и подозревать, что я, например, тебя забыла. Кого же я буду помнить, если не тебя? Я тебя всегда помню, и если бы меньше помнила, то, может, не пришлось бы уезжать из Москвы.
У меня большое горе — уехала Верочка. Наверное, мы больше не встретимся. Я к ней была очень привязана, ведь мы были вместе больше двух лет. Хотя мы никогда не были особенно близкими друзьями — только немного в последнее время, но у меня, кроме тебя и папы, кажется, нет дороже человека.
Так что я осталась почти одна. Но это ничего. Вообще я не боюсь одиночества. Тогда можно больше читать, заниматься.
Я тебе уже писала, что в прошлое воскресенье я сфотографировалась и жду карточку, чтобы послать тебе. Снялась я в том платье, материю для которого прислала Стелла. Хотя не знаю, как получусь. Я старалась улыбаться.
Целую тебя, моя хорошая.
Несколько разоблачительных писем отца, вообразившего, что я «ударилась в религию»: