Чтение онлайн

Незаметно пролетела первая неделя, а уже в следующую Надя сама ловко шлепала на стену раствор и аккуратно накладывала плитку. Тоня, лучшая плиточница в бригаде, к которой направили помощницей Надю, тихая, скромная женщина, не могла нахвалиться понятливостью своей ученицы. Сама Тоня работала ловко и быстро, с удивительно точным глазомером, никогда не пользуясь ни линейками, ни рейками, как другие. «Глаз — алмаз», — говорили о ней в бригаде.

— Я даже вижу иной раз, какие у нас дома косые получаются, — тихонько смеялась она.

— Как там новенькая? — спросил на летучке Степан Матвеевич Аню-бригадира.

— Ничего! Пойдет дело, молодец она.

Работа хотя и грязная, а подчас и тяжелая, нравилась Наде тем, что именно от ее умения и старания зависели качество и даже красота ее работы. Это не то что резать бесконечные пайки изо дня в день.

В бригаде были женщины почти все молодые, всего тринадцать с Надей, но встречались только утром, перед работой — все были разбросаны по этажам, по подъездам, по квартирам многоэтажного дома. Часто, закончив облицовку ванной, туалета или кухни к концу рабочего дня девушки мылись и стирали там же свое бельишко и уже чистые шли домой. Бывали и срывы, но только не по вине бригады. Не подвезли вовремя цемент, песок или плитку — и бригада вынуждена была простаивать. Срывался план, терялись прогрессивки, и падала зарплата. Аня ходила грозная, как львица, рычала и бросалась на всех, и даже на Степана Матвеевича. Но это случалось не часто. Новые дома росли, как грибы, и Надя не без гордости думала, что частичка ее души и рук воплотилась в многоквартирный корпус. Освоившись с работой, она вскоре так наловчилась, что уже не уставала и не валилась с ног на кровать, как в первые дни. Природная сообразительность и сноровка, с Тониными советами, подсказали, каким образом надо работать, теряя меньше сил, делать больше. Кроме нее и Ани в комнате проживали еще две девушки из малярной бригады. Встретили новенькую они злобными протестами. Но хозяйка «общаги», заведующая Алена, женщина крутая и властная, быстро угомонила их:

— Тут полагается проживать четырем, и все! Меньше с мужиками якшаться будете!

— Не твое дело! — попробовала огрызнуться одна из них, но тотчас получила сдачи:

— Как выставлю с милицией ваших хахалей, так сразу узнаешь, чье! Мое или не мое!

Протесты тотчас смолкли. Но, как только заведующая ушла, одна из них, заметив нехитрый Надин скарб, с явной ехидцей спросила:

— Из какой деревни будешь, село?

— Из твоей, соседка, не узнала?

— В нашем селе таких не держат!

— В нашем тоже, всех в Москву отправили! — бойко парировала Надя. На том разговор был окончен.

К девушкам-маляркам ходили по вечерам парни, и появление молодой и красивой Нади было ими расценено, как конкуренция. Первые заработанные деньги жгли ладони, хотелось купить так много! Но кончилось тем, что, поразмыслив, она решила строго следовать намеченному плану, а именно: съездить к тетке в Калугу, забрать письма, альбом с фотографиями и Алешкины книги, увезенные, по словам Клавы, Варварой Игнатьевной. Обязательно нужно поставить ограду на кладбище в Малаховке. И еще одно тяжкое свидание предстояло ей — поездка в Ленинград, к матери Саши Тарасова, Тамаре Анатольевне, узнать, где похоронен Клондайк, поклониться его могиле, и вернуть ей деньги, которые он перевел Наде в лагерь.

При одной мысли об этом свидании сердце ее начинало болезненно сжиматься, и надо было до боли кусать губы, чтоб не полились слезы, потому что глаза у Нади были на мокром месте, и ни думать и ни вспоминать Клондайка без слез она пока еще не могла. Тогда, в санчасти, Пашка сказала ей: «Уедешь — забудешь!» Но нет, не получалось. Спасаться от тоски можно было только в работе, на людях.

Дружила Надя со всей бригадой, однако близких подруг у нее не было, не хотела вопросов, избегала задушевных разговоров. Правда, Аня полюбопытствовала однажды:

— Ты сама откуда будешь?

— Издалека, с Воркуты.

— Где это? — Аня о таком городе и не слышала.

— На дальнем Севере, за Полярным кругом.

— Чукча?

— Нет, я русская, просто жила там!

— Замужем не была?

— Нет!

— А парень у тебя есть?

— Нет у меня никого! — отрезала недовольно Надя.

— Так уж и нет! — не поверила Аня, но, заметив, что Наде неприятен этот разговор, миролюбиво добавила: — Ну, этого добра всегда найдешь, если захочешь!

В один из выходных дней Надя отправилась в Калугу. Накануне на Арбате она купила торт «Сказку», недорогой, но очень красивый, украшенный розами и цукатами, и коробку конфет «Вишня в шоколаде». Когда-то Клондайк так называл ее глаза. Ехать надо было около шести часов поездом и еще где-то разыскивать улицу Огарева. Чтоб вернуться в тот же день, пришлось встать пораньше, добраться до Киевского вокзала и поспеть на первый «паровичок».

— Сразу бери обратный билет, да не забудь, взгляни на расписание, когда обратно, а то просидишь у тетки до утра! Да книжку возьми почитать в дороге, — сбесишься шесть часов сидеть на одном месте.

Книг у Нади не было, и Аня взяла у соседей, обернутую в газетный лист.

— Смотри, не утеряй, библиотечная!

В переполненном вагоне Надя забыла о чтении. Стоя на одной ноге, думала, как сохранить торт, не смять в лепешку. Но после Обнинска освободились места, и она с удовольствием села у окна. Накануне шел проливной дождь, и окно было так заляпано потоками грязной воды, что смотреть в него не имело смысла, все равно ничего не видать. Она вспомнила про книгу, достала из сумки и прочитала заглавие: «Русские поэты XIX века» — это был учебник. Почувствовав некоторое разочарование, она открыла книгу посередине, наугад, и прочитала: Федор Тютчев (1803–1873)… «Я очень люблю Тютчева», — сказал ей Клондайк, а дальше стихотворение, от которого у нее перехватило дыханье:

Она быстро захлопнула книгу. «Господи! Неужели я никогда не освобожусь, неужели на всю жизнь я прикована к своим воспоминаньям! — взмолилась она. — Ведь нет его, нет и никогда не будет!» Она отвернулась к окну, чтоб унять готовые слезы, на ее счастье в дверь вагона, толкая вперед ящик, прошла мороженщица, и Надя с радостью купила эскимо, чтоб хоть как-нибудь отвлечься, чего в другое время никогда не позволила бы себе: мороженое — враг голоса.

На часах вокзала «Калуга» было около часу дня, когда она сошла с поезда на перрон. Пройдя с толпой через вокзал, она вышла на привокзальную площадь, где огибали маленький сквер автобусы, и остановилась в раздумье, в какую сторону направиться или лучше спросить кого-нибудь из местных, кто знает улицу Огарева. Рядом остановилась зеленая «Победа», дверь растворилась, и шофер пригласил:

— Садитесь, девушка, если недалеко, подвезу.

В Надины расчеты не входило разъезжать на машинах, но, сообразив, что Калуга не Москва и дорого не запросят, уселась на переднее сиденье.

— Куда вас отвезти? — весело спросил паренек, чем-то напомнив ей Валька.

— Сама не знаю, где-то есть у вас улица Огарева, может, знаете?

— Улица Огарева? Рукой подать! — И точно, не прошло и десяти минут, как он бодро объявил: — Вот она самая, улица!

Живописные, одноэтажные, старые домики в три-четыре окна, такие вроде одинаковые и в то же время совсем разные, расположились по обеим сторонам улицы. Каждый по-своему украшен наличниками с кружевной резьбой и всякими замысловатыми загогулинами. В маленьких двориках, за высокими сплошными заборами, в щели можно было увидеть клумбы, сады и крошечные огородики. Вдоль всей улицы огромные старые тополя, смыкаясь высоко вверху своими могучими кронами, создавали как бы естественный шатер, полный тенистой прохлады.

— Улица какая допотопная! — не удержалась Надя, хоть дала себе слово не вступать в разговоры с посторонними.

— Да, домишки еще до революции строились, — охотно отозвался шофер. — Скоро все на слом пойдут, многоэтажки будут строить.

— Жалко! Красиво тут, — Надя вздохнула, вспомнив безликие, однообразные дома, какие ей приходилось отделывать.

— Хо! Жалко! А людей не жалко, зимой воду на коромыслах таскать? А печки да керосинки топить? Скажешь тоже! — разошелся было парень, но тут же резко затормозил у тротуара. — Вон он твой дом! Тебя подождать иль как?