Чтение онлайн

— Все, табу Саша!

— Да-да, я знаю, — прошептал он, с сожалением отпуская ее, — Может быть, мне лучше пока уйти? Он ждал, что она скажет «нет», но она этого не сказала, она тоже обиделась.

— Конечно! Разговаривать со мной ведь не о чем…

Если б только она могла понять, чего стоило Клондайку это ее табу! Но, и поняв его, не поступилась бы своей клятвой, она свято верила, что, нарушив свой обет, навлечет на свою голову большое несчастье. Какое? — она не знала. Это мог быть тот младенец с открытым ротиком и застывшими, остекленевшими глазками, могла быть мать, повисшая на проволоке с окровавленными руками и истерзанным сердцем, а мог просто генеральный прокурор не подписать ей освобождение. Даже опер Горохов мог сослать в

Магадан, на Колыму и куда «Макар телят не гонял», разлучив навсегда с Клондайком. Снять с него погоны, выгнать из партии, обвинив в преступной связи с заключенной-речлаговкой. Да мало ли способов сделать несчастную зечку еще более несчастной?

— Вам действительно лучше уйти, гражданин начальник, и, подавая ему с полу брошенную шапку, не забыла запихнуть в карман сверток.

— И все? — спросил Клондайк, заглянув в ее опущенное лицо.

— Нет, не все! Еще рекомендую вам перечитать «Дети капитана Гранта», вспомнить, что обозначает слово «табу».

— Зачем? Я и так знаю! Не пойму только, почему это пресловутое табу должно существовать между любящими людьми?

— Между любящими людьми — да, не будет, но между начальником режима и зечкой Михайловой — навеки вечные.

— Но ведь ты скоро освободишься…

— Да, да, — перебила его Надя, — а пока я зечка, а вы, держитесь как рыцарь. Не часто вам в вашей профессии предоставляется случай поступать благородно. Проявите себя!

— Одно извинение тебе: маленькая ты и глупая! — с сердцем произнес Клондайк и направился к двери.

— «Только Терсит еще долго бранился, болтливый, без меры!» — сказала вслед ему Надя-

— Что? — спросил, обернувшись, Клондайк.

— «Множество слов беспорядочных в мыслях своих сохранял он, чтобы цариц оскорблять!»

— Что это?

— Это гекзаметр. «Говоря, что случится, без толку!» Гекзаметр — это древнегреческое стихосложение, — спесиво сказала Надя и гордо задрала нос.

— А ну, еще раз! — попросил Клондайк.

И она с большим удовольствием прочитала ему то, что выучила у Танечки Палагиной. И когда Клондайк рассмеялся весело и совсем не обиженный, она подумала: «А ведь действует! Только заменить пришлось царя на цариц».

— К твоим титулам я прибавляю: самая красивая, самая талантливая, самая храбрая и еще самая образованная.

Клондайк, конечно, не ушел сразу, а еще постоял бы в дверях, Бог ведает сколько времени, но, на пороге раздались шаги и ввалился Павиан, Надя тотчас встала по стойке «смирно», приветствуя начальство.

— Здравствуй! — ответил строго Павиан, но видно было по его лицу, что из кипятилки он шел довольный.

В зоне ничего не утаишь, все уже знали, что Павиан влюблен в хорошенькую, голубоглазую полячку, не какую-то ясновельможную пани, а простую, из-под Львова, которая, видимо, Жюля Верна не читала и не мучила Павиана «табу».

Дня через два после счастливого спасения опера Горохова Надя вернулась с пекарни уже со второй ездкой и увидела, как из тени, которую отбрасывала на дорогу вахта, выплыла ей навстречу маленькая фигурка женщины. Надя узнала ее и, решив, что та хочет сказать ей что-то по секрету, отпустила солдата, который сопровождал ее теперь в каждой ездке.

— Давай, до завтра!

Как только солдат скрылся, женщина тотчас подошла к Наде. Это была вольняшка с водокачки, крымская татарка Бейсабе Хузина.

— Стой минутку!

— Ты чего? — удивилась Надя.

— Богом прошу, пройди со мной на водокачку, — озираясь вокруг, взволнованно попросила Бейсабе.

— Не могу сейчас никак, хлеб разгрузить надо, лошадь отвести-

— Ой-ой-ой, — застонала, раскачиваясь из стороны в сторону, заплакала Бейсабе. — Ой, пропала моя голова.

— Да говори ты толком, что случилось? Я ведь в вашем деле ни гу-гу!

— Смотреть надо! Туда идти! Приди, пожалуйста, ждать буду.

— Кто здесь? — спросил с вахты сержант.

— Открывай ворота, хлеб привезла!

— А!.. Давай! — и пошел вперевалочку, не спеша, пропустить лошадь.

— Я приду сейчас! — на ходу шепнула Надя Бейсабе и поторопилась скорее закончить работу.

Водокачка находилась тут же, рядом, за зоной, только перейти через рельсы железнодорожного полотна, на самом берегу речки Воркуты, и поила проходящие мимо паровозы. Три вольняшки работали там на обслуге в три смены. Работа «не бей лежачего». Паровозы ходили редко — один-два раза за смену, а зарплата приличная. Небольшое строение состояло из тамбура и двух смежных комнат. В первой помещались два мощных мотора, крепленных на цементированной площадке, с насосами, в другой топилась зимой печь с вмонтированным водогрейным котлом.

Там же находился телефон, по которому на водокачку заранее сообщалось о прибытии паровоза. Надя несколько раз бывала на водокачке, когда Мансур просил ее передать записочку для Галин, второй работнице. Это было совсем безопасно, потому что не надо тащить через обыск. Еще издали, подходя к водокачке, Надя увидела маленькую фигурку Бейсабе, та стояла, прижавшись к углу водокачки, испуганная и озябшая.

— Что случилось, Баська?

— Идем, идем скорее! — потащила ее за рукав Бейсабе. Она толкнула ногой незапертую дверь и хотела пропустить вперед себя Надю, но та, почуяв недоброе, остановилась.

— Я не пойду, пока не скажешь, зачем позвала.

Бейсабе отчаянно вцепилась в Надину телогрейку и с неожиданной силой толкнула ее в тамбур. Не выпуская из рук Надин рукав, она распахнула дверь водокачки настежь, и обе очутились в комнате. Тут было тепло и очень чисто, мерно гудел вентилятор, подгоняя печь.

— Ну, какого ты лешего, — громко начала ворчать Надя и осеклась. Кто-то в соседней комнате негромко застонал.

— Кто там? — шепотом спросила она.

— Не знаю, сама не знаю, — дрожащими губами, мертвенно-бледная, сказала Бейсабе.

— Один?

— Один!

— Тогда чего бояться? Пошли, — и смело переступила порог другой комнаты. На полу, между печью и столом, привалившись спиной к стене, сидел мужчина. Его бритая наголо голова свесилась набок, одна рука неудобно подвернута назад, за туловище, другая судорожно скребла пол, словно хотела ухватить доску. Ноги были вытянуты, и на ватной, стеганой брючине у самого паха — большое бурое пятно. На полу, где он сидел, растеклась лужица крови. Тошнотворный запах исходил от него, заполняя всю маленькую комнатку. Рукава и полы бушлата были истерзаны в клочья.