Чтение онлайн

Это меньшинство рассердило наблюдение за тем, как его наиболее способных членов изгоняют с государственной службы: Вермореля — из Комиссии по общественной безопасности, Лонге — из «Оффисиеля», Варлена — из Комиссариата. Его приводил в отчаяние беспорядок в военном ведомстве. Удрученное отрицанием его ответственности, меньшинство подготовило манифест и вынесло его на заседание Совета от 15-го мая. Большинство, заранее предупрежденное, не пришло на заседание, за исключением четырех, пяти делегатов. Меньшинство, отметив их отсутствие, не стало дожидаться нового заседания, но разослало свою декларацию газетам. «Коммуна, — говорилось в ней, — отреклась от своей власти в пользу диктатуры, которой дано название Комитет общественной безопасности. Своим голосованием большинство сняло с себя всякую ответственность. Меньшинство, наоборот, подтверждает, что Коммуна должна ради революционного движения принять на себя всю ответственность. Что касается нас самих, то мы заявляем о своем праве самим отвечать за свои действия, не прячась за верховную диктаторскую власть. Мы возвращаемся в свои округа. Убежденные в том, что военный вопрос является самым главным, мы будем выполнять свои муниципальные функции среди своих братьев из Национальной гвардии».

Это — большая ошибка, и, вместе с тем, непростительная. Меньшинство не имело права кричать о диктатуре, в то время как голосовало без выражения какой–нибудь сдержанности, за второй Комитет. Оно не имело права говорить о том, что избранные делегаты народа покушались на суверенитет, поскольку такая концентрация власти была совершенно случайной, продиктованной необходимостью войны, и оставляла принцип суверенитета народа нерушимым в обычных обстоятельствах. Было бы более достойно открыто отмежеваться от действий Комитета, а затем предложить что–нибудь лучшее самим. Было бы логично, поскольку «вопрос войны превалировал над всеми другими», не ослаблять настолько оборону морально посредством дезертирства из ратуши. Округа посылали делегатов в Совет не для того, чтобы вернуть их себе.

Некоторые представители меньшинства вынесли вопрос на публичные митинги, участники которых призывали их вернуться на свои посты. Представители четвертого округа объясняли в Театре—Лирик, «что их руководящий принцип заключался в признании Коммуны лишь исполнительным органом народной воли, постоянно делая очевидным и доказывая день за днем, что она была создана для обеспечения победы Революции». Несомненно, принцип был верным, и революция может обезопаситься непосредственным законодательным творчеством народа. Но было ли время для законотворчества, когда гремели пушки? А среди огня вправе ли «исполнительный орган» ожидать, что солдат, который за него сражается, будет также доставлять ему идеи.

Версальские газеты ликовали в связи с этим манифестом меньшинства. Многие из тех, которые подписали его, поняли свою ошибку, пятнадцать из них появились на заседании 17-го мая. Никогда Совет не был столь многочисленным, перекличка показала шестьдесят шесть участников. Сначала Совет принялся за обсуждение предложения, выдвинутого предателем. Барраль де Монто, начштаба 7-го легиона, объявил, что версальцы в Ванве расстреляли сестру милосердия Коммуны. Урбен, по призыву Монто, которому удалось приобрести его дружбу, попросил в качестве ответной репрессии расстрелять пять заложников в Париже и пять на бастионах. Совет перешел к повестке дня. Сразу после этого инцидента представитель большинства бросил вызов меньшинству. Он без труда доказал несерьезность доводов, включенных в манифест меньшинства, и, распаляясь, назвал своих соперников жирондистами. — Что! Жирондисты! — воскликнул Франкель. — Ясно, что вы укладываетесь спать ночью и поднимаетесь по утрам с «Монитором» 1793 года, иначе вы бы знали различие между нами, социалистами–революционерами, и жирондистами». Дебаты обострились. Вале, который подписал манифест, сказал: — Я заявлял, что нам нужно искать взаимопонимания с большинством, но ему нужно уважать меньшинство, вот в чем дело. — Он потребовал, чтобы все силы были брошены против врага. Гражданин Мио отвечал суровым тоном из глубины своей бороды. Представитель большинства говорил о примирении. Сразу же Феликс Пиа, чтобы вызвать их раздражение, попросил зачитать манифест. Напрасно Вэлан взывал к разуму и справедливости: — Когда наши коллеги приходят к нам, дезавуируя свою программу, не надо тыкать ею им в глаза, чтобы заставить их упорствовать в своих заблуждениях. — Примирительную повестку дня заменили повесткой Мио, сформулированной в выражениях, неприемлемых для меньшинства.

Вдруг дебаты были прерваны мощным взрывом. Бильоре ворвался в комнату с вестью, что взлетел на воздух патронный завод на авеню Рапп.

Взрыв потряс весь восток Парижа. Стена пламени из расплавленного свинца, человеческих останков, горящих бревен и пуль поднялась от Марсового поля до огромной высоты и обрушилась на пригороды. Рухнули четыре дома. Получили ранения более сорока человек. Катастрофа была бы еще более ужасной, если бы пожарники Коммуны не вырвали из огня вагоны со снарядами и бочки с порохом. Собралась обезумевшая толпа, уверовавшая в диверсию. Арестовали несколько лиц. Артиллеристов отвели в Военную школу.

Кто был злоумышленником? Никто не знает. Ни Совет, ни прокурор Коммуны не расследовали дело. Однако Комитет общественной безопасности объявил в своей прокламации о задержании четырех преступников, а Делеклюз заявил, что дело будет направлено в военный трибунал. Больше о нем ничего не слышали, хотя пролить свет на это дело было не только долгом, но также в интересах Совета. Серьезное дознание, вероятно, раскрыло бы преступление. Женщины, которые обычно уходили с работы в семь часов, в этот день отпустили в шесть часов. Надо учитывать, что Шарпентье просил у Кобрэна динамит. Для заговорщиков было выгодно посеять панику одним ударом по Военному ведомству, Военной школе, бараком на Марсовом поле, которые занимали федералы (173). Париж был уверен в наличии заговора. Реакционеры говорили: — Это месть за Вандомскую колонну. (Колонна была сооружена в 1805 году в честь побед Наполеона. Она стала символом бонапартизма.)

Колонну разрушили вечером раньше с большими церемониями. Постановление о ее низвержении, идея которого стала весьма популярной во время первой осады (174), вышло 12-го апреля (175). Это по–человечески понятное, глубокое народное воодушевление, свидетельствовало о том, классовая война заменила войну между нациями. Оно нанесло, вместе с тем, удар по эфемерному триумфу пруссаков. Довольно дорогостоящие приготовления, стоившие почти 15 000 франков, надолго задержали из–за индифферентности инженера и неоднократных попыток подкупить рабочих. 16-го мая, в 2 часа дня, все соседние улицы заполнила огромная толпа людей, желавших увидеть, чем закончится операция. Реакционеры предрекали все виды катастроф. Инженер, наоборот, заверил, что не будет никаких шокирующих неожиданностей, что во время падения колонна развалится на части. Он подпилил ее по горизонтали у пьедестала. Косой прорез был призван облегчить падение колонны назад на обширный настил хвороста, песка и навоза, наваленный в направлении улицы мира.

Веревка, привязанная к верху колонны, наматывалась на ворот, установленный в начале улицы. На площади толпились национальные гвардейцы. В окнах, на крышах размещались любопытные зрители. В отсутствие Жюля Симона и Ферри, вначале горячих сторонников операции, Гле—Бизва поздравил нового префекта полиции Ферре, который занял место Курне, и доверительно сообщил ему, что сорок лет страстно желал видеть это искупительный памятник взорванным. Оркестры заиграли «Марсельезу», ворот пришел в движение, блок сломался, один человек получил ранение. В толпе уже стали циркулировать слухи об измене, но быстро доставили другой блок. В 5.15 на балюстраде появился на некоторое время офицер, помахал трехцветным флагом, затем прикрепил его к поручням. В 5.30 вновь пришел в движение ворот, и через несколько минут край колонны медленно сместился, колонна потихоньку уступала, затем вдруг зашаталась, сломалась и рухнула с глухим шумом. Голова Бонапарта покатилась по земле, его рука отделилась от туловища. Прозвучал оглушительный возглас одобрения, как бывает у людей, освободившихся от ярма. Люди с одобрительными криками взобрались на руины. На свободном пьедестале развивался красный флаг, который в этот день стал алтарем человечества.

Люди хотели поделить между собой фрагменты колонны, но этому помещали присутствовавшие члены Совета. Неделей позже их подобрали версальцы. Одной из первых акций победоносной буржуазии было восстановление колонны, символа ее суверенитета от народа. Чтобы водрузить императора на пьедестал, им надо было нагромоздить 30 000 трупов. Подобно матерям Первой империи, матери этого времени не могли смотреть без слез на это бронзовое сооружение.

Парижу Коммуны осталось жить всего три дня. Давайте запечатлеем в своей памяти его светлый облик.

Тот, кто вдохнул в тебя жар современной истории, кто тосковал по твоим бульварам и плакал в твоих предместьях, кто пел на заре твоих революций и через несколько недель погружал свои руки в порох под прикрытием твоих баррикад. Тот, кто слышал под камнями твоих мостовых голоса мучеников за высокие идеи и вычитывал в любой из твоих улиц дату человеческого прогресса, даже он отдаст меньше справедливости твоему исконному величию, чем чужеземец, пусть даже он был и филистером, который прибыл поглядеть на тебя в дни Коммуны. Тяга к мятежному Парижу была так сильна, что люди спешили в него из Америки увидеть это действо, беспрецедентное в истории, — великий город Европы в руках пролетариев. Даже малодушный стремился сюда.

В начале мая прибыл один из наших друзей — один из самых робких люде й боязливых провинций. Родные и близкие провожали его в путь со слезами на глазах, словно он спускался в глубины ада. Он сказал нам: — Какова доля правды в распространяемых слухах? — Ладно, пойдем и осмотрим все потаенные углы.

Мы отправились от Бастилии. Уличные мальчишки выкрикивают газетные заголовки «Лозунга» и «Папаши Дюшена» Рошфора, «Гласа народа» Жюля Валле, «Мстителя», «Коммуны», «Вольноотпущенника», «Позорного столба шпионов» Феликса Пиа. «Оффисиель» спрашивают меньше. Конкуренция журналистов Совета вредит ему. Тираж «Гласа народа» — 100 000 экземпляров. Эта газета выходит раньше всех. Она встает с петухами. Если нам удавалось прочесть утром статью Валле, мы считали, что нам повезло. Но вместо этого заставляет себя слишком часто читать Пьер Денни с его автономией «до крайности». Только раз попадалась «Папаша Дюшен», хотя ее тираж свыше 60 000 экземпляров. Вот статья Феликса Пиа в «Мстителе» — прекрасный пример литературной интоксикации. У буржуазии нет лучших помощников, чем эти пустые и невежественные рыцари дешевой сенсации. Вот доктринерская газета «Коммуна», в которую иногда пишет Милье, и в которой Жорж Дюшен отчитывает молодежь и стариков ратуши со строгостью, больше приличествующей человеку с другим характером. Не забывают и «Лозунг», чтобы ни говорили романтики. Она первой поддержала Революцию 18 марта, и метала в версальцев острые стрелы.