Чтение онлайн

Бесшумный Морган подслушал разговор, который майор имел со Стронгом у себя на дому, и разговор этот дал ему обильную пищу для размышлений; а желание узнать побольше заставило его последовать за майором в "Колесо Фортуны" и тихонько посидеть в комнате своего клуба, пока Пенденнис и Клеверинг беседовали в общей зале. Был в этой комнате один угол, из которого можно было услышать почти все, что делалось за стеной; а так как беседовали оба джентльмена в сильно повышенном тоне, Морган не упустил ни единого слова; и то, что он услышал, подтвердило некоторые его догадки.

"Сразу узнал Алтамонта, как увидел его в Сиднее? Клеверинг такой же муж миледи, как я? Алтамонт, вот кто ее муж. Алтамонт-каторжник. Мой-то пообещал молчать, а этот его Артур, значит, чтобы прошел в парламент. Ох, и хитер, старая бестия! То-то он задумал женить Артура на Бланш. Да у нее будет тысяч сто, не меньше, а вдобавок — подарит муженьку место в парламенте".

Жаль, что никто не видел лица мистера Моргана, когда он сделал это поразительное открытие, — для физиономиста то было бы незабываемое зрелище. "Кабы не возраст, да еще эти светские предрассудки, будь они неладны, — рассуждал мистер Морган, оглядывая себя в зеркале, — я бы и сам, черт возьми, мог на ней жениться". Но тут же он смекнул, что если жениться на мисс Бланш и ее капитале не в его силах, зато собственный капитал он очень даже может приумножить, и сведения, которыми он располагает, могут принести ему доход из многих источников. Никому из тех, кого касается тайна, не интересно, чтобы она раскрылась. Например, сэру Фрэнсису Клеверингу это грозит нищетой — ему ли не бояться огласки; Алтамонту это грозит виселицей, — уж конечно, он не пожелает разоблачения; а этот молодой пройдоха мистер Артур, который метит в парламент и нос дерет, точно он герцог и полмульона годовых имеет (ибо именно так, к сожалению, судил Морган о племяннике своего барина), он-то сколько угодно заплатит, лишь бы не пронюхали, что он женат на дочери каторжника и на этом смаклевал себе место в парламенте. А леди Клеверинг, соображал Морган, коли Клеверинг ей надоел и она хочет от него избавиться — так заплатит; коли боится за своего драгоценного сынка, так ради него опять же заплатит. И мисс Бланш, надо думать, не поскупится для того, кто вернет ей законные права, которых ее обманом лишили. "Да, черт возьми, — заключил лакей, размышляя над удивительным козырем, который судьба дала ему в руки, — с такими картами ты, Джеймс Морган, богач. Получится вроде как рента. Все они раскошелятся, все до одного! А тогда, с тем, что у меня уже имеется, можно бросить работу, распрощаться с моим стариком, зажить джентльменом, да еще самому лакея нанять, право слово!" И занимаясь этими подсчетами, способными хоть кого выбить из колеи, мистер Морган проявил недюжинное самообладание — оставался невозмутим и спокоен и ни разу не дал своим видам на будущее отвлечь его от повседневных обязанностей.

Полковника Алтамонта, одного из главных участников истории, которая стала известна Моргану, не было в ту пору в Лондоне. Морган, знавший, что сэр Фрэнсис Клеверинг часто наведывается в Подворье Шепхерда, явился туда часа через два после объяснения между майором и баронетом. Но птичка улетела — полковник Алтамонт уже получил свой выигрыш и отбыл на континент. Это обстоятельство чрезвычайно расстроило мистера Моргана. "Ну вот, теперь он просадит все эти деньги в игорных домах на Рейнде, — подумал Морган. — А то я бы очень даже просто оттягал у него половину. Не мог, в самом деле, повременить несколько дней с отъездом!" Взлеты и спады надежды, успехи и осечки, внезапные наскоки и терпеливое ожидание в засаде — Морган все переживал одинаково стойко, ничем себя не выдавая. Пока не настал решительный день, сапоги майора бывали, как всегда, начищены, а парик завит, утренняя чашка чаю подавалась ему в постель, а его ругань, божба и стариковские придирки сносились в почтительном молчании. Глядя, как Морган прислуживает майору, увязывает и таскает его чемоданы, а иногда и подает к столу в загородных домах, где они гостили, мог ли кто подумать, что лакей богаче своего барина и знает все его секреты, да и не только его. Среди своих собратьев Морган пользовался большим уважением, в лакейских за ним прочно утвердилась слава человека умного и состоятельного; правда, лакеи помоложе уверяли, что он олух, человек без понятия, что из него песок сыплется; однако все они от души повторили бы молитву, которую возносили к небу иные из самых степенных камердинеров: "Дай мне бог к концу жизни накопить столько, сколько Морган Пенденнис!"

Майор Пенденнис, как и подобало светскому человеку, всю осень объезжал тех из своих друзей, что проживали в загородных поместьях, и если герцог оказывался за границей или маркиз — в Шотландии, не гнушался приглашением сэра Джона или какого-нибудь помещика вовсе без титула. Сказать по правде, популярность старого майора пошла на убыль: многие его сверстники умерли, а наследники их вотчин и титулов не знали майора Пенденниса, и не было им дела до славных традиций "повесы принца и Пойнса" и до светских героев былых времен, столь им любимых. С горьким вздохом проходил, вероятно, бедный старик мимо многих лондонских подъездов, размышляя о том, как редко эти двери теперь распахиваются перед ним — не то что прежде! — и какой радушный и сытный прием ему здесь оказывали… лет двадцать назад. Он начал подозревать, что отстал от века, и смутно догадываться, что молодежь над ним смеется. Печальные эти мысли, должно быть, приходили в голову не одному философу с Пэл-Мэл. "Люди сейчас пошли не те, что в его время, — думает такой старик. — Жизнь утратила былую величавую степенность и утонченное изящество. Что такое Каслвуд-Хаус и нынешний лорд Каслвуд по сравнению с прежним особняком и его владельцем? Покойный лорд приезжал в Лондон в четырех каретах, на шестнадцати лошадях: вся Западная дорога сбегалась смотреть на его поезд, даже в Лондоне люди останавливались и глазели. А нынешний лорд ездит по железной дороге, в одном вагоне с коммивояжерами, с вокзала скрывается незаметно в одноконной каретке, с сигарой в зубах. У старого лорда дом в Каслвуде каждую осень был полон гостей, кларет пили до полуночи; нынешний отсиживается в жалком домишке на какой-нибудь горе в Шотландии, а ноябрь проводит в Париже, в двух каморках под крышей, и все его развлечения — обед в кафе, да ложа в захудалом театрике. И как непохожа его леди Лорэн — леди Лорэн времен Регентства — на то ничтожество, что носит теперь этот титул!" Перед мысленным его взором встает та, первая, — пышная нарумяненная красавица в брильянтах и бархате, которой курили фимиамы лучшие умы Европы (люди старого закала, настоящие джентльмены, не то что теперешняя шантрапа, — эти и говорят-то, как извозчики, и табаком от них разит невыносимо); а потом вспоминается ему нынешняя леди Лорэн — миниатюрная женщина в черном шелковом платье, точно гувернантка, рассуждает об астрономии, о рабочем классе, об эмиграции, черт его знает о чем, а в восемь часов утра бегает в церковь. Аббатство Лорэн, некогда самое роскошное поместье в Англии, превратили в какой-то монастырь — Ла Трапп, да и только. После обеда самое большее, если выпьют по два стакана вина, а за столом — что ни мужчина, то сельский священник в белом галстуке, и весь его разговор — о школьных успехах Полли Хигсон и о болезнях вдовы Уоткинс. А прочая молодежь — все эти бездельники гвардейцы и томные денди, что проводят время, развалясь на диване или распластавшись на бильярдном столе, да бегают друг к другу в спальни курить трубку; ни до чего им нет дела, никого они не уважают — даже старого джентльмена, который знавал их отцов, даже красивую женщину — и отравляют своим табаком все вокруг, вплоть до огородов и отъезжего поля. "Мы были не такие, — думает майор. — Порода вырождается. Такие, как мы, больше не нужны; на смену пришли эти чертовы фабриканты и спекулянты, да желторотые священники с волосами до плеч. Старею я. Они нас обгоняют. Они смеются над нами". И старый Пенденнис был прав. Времена и нравы, милые его сердцу, почти совсем отошли в прошлое, веселящиеся молодые люди непочтительно подтрунивали над ним, а молодежь серьезного склада смотрела на него с удивлением и жалостью, от чего старику стало бы еще горше, если бы он это понял. Но он не обладал особенно тонким умом; его суждения о нравственности никогда не отличались глубиной; до последнего времени у него, вероятно, ни разу не возникло сомнение в том, что он человек в высшей степени почтенный и достаточно удачливый. И разве он единственный, кого не уважают на старости лет? Разве только над его сединами в безрассудстве своем издевается молодежь? Лишь в последние два-три года он стал понимать, что время его кончается и в силу входят новые люди.

Итак, после не слишком удачного сезона, в течение которого верный Морган неотлучно находился при нем, а его племянник Артур был, как мы знаем, занят своими делами в Клеверинге, майор Пенденнис возвратился ненадолго в Лондон в конце октября, в ту унылую пору, когда в столицу вторгаются туманы и юристы. Кому не доводилось с интересом наблюдать, как сумрачными октябрьскими вечерами по улицам несутся переполненные кебы, заваленные чемоданами, набитые детьми; как они останавливаются у темных подъездов и из них выгружаются няня с младенцем, две девочки, мать и отец, у которого кончился отпуск? Вчера была Франция и солнце, или Бродстэрс и свобода; сегодня — работа и желтый туман, и, боже мой, какая куча счетов скопилась на столе в кабинете! Да еще клерк принес юристу дела из конторы; а литератор знает, что через полчаса в прихожей появится, посыльный из редакции; и мистер Смит, предчувствуя ваш приезд, занес счетец (тот самый!) и велел передать, что зайдет завтра утром, в десять часов. Кому из нас не знакомо это прощание с праздником, возвращение в сумрачный, чреватый опасностями Лондон, разложенные на столе труды и обязательства и сознание, что тот счетец неизбежно будет предъявлен? Смит и его счетец — это долг, трудности, борьба, и будем надеяться, друг, что ты не отступишь перед ними. Об этом ты и думаешь сейчас, пока дети спят — опять в своих, привычных кроватках, а жена притворяется спящей, чтобы не тревожить тебя.

Старого Пенденниса не ждали в городе ни особенные труды, ни неоплаченные счета, но не было возле него и любящей души, которая бы его успокоила. В столе у него всегда лежало достаточно денег на его личные надобности; а поскольку к чужим надобностям он был довольно-таки равнодушен, они едва ли отравляли его покой. Однако джентльмен может быть не в духе, даже если он не должен никому ни шиллинга; и, даже будучи законченным себялюбцем, испытывает временами чувство тоски и одиночества. А в имении, где майор только что гостил, его несколько раз помучила подагра; дичь была робка и пуглива, а ходьба по вспаханным полям дьявольски его утомляла; молодые люди смеялись над ним, и раза два за столом он не мог скрыть обиды; партия в вист по вечерам не составлялась; словом — он был рад уехать. И все последние дни он злился на своего лакея Моргана — тот ничем не мог ему угодить. Майор беспрестанно ругал и поносил его. В Свиндоне он обжегся отвратительным супом. Потом забыл в поезде зонт, и эта рассеянность так взбесила его, что он обрушил свою ярость на того же Моргана. В квартире оба камина безбожно дымили; и когда он приказал распахнуть окна, то сопроводил этот приказ такой желчной бранью, что Моргану очень захотелось вышвырнуть его в одно из распахнутых окон. Когда Пенденнис ушел, наконец, в клуб, лакей еще долго посылал ему вслед проклятия.

У Бэя ничто не порадовало майора. Помещение было заново покрашено, пахло скипидаром и политурой, и на сюртуке Пенденниса сзади, пониже мехового воротника, отпечаталась широкая полоса белой краски. Обед был невкусный; три самых неприятных человека в Лондоне — старый Хокшо, который так кашляет и отхаркивается, что кого угодно доведет до исступления, старый полковник Грипли, который забирает себе все газеты, и этот скучнейший старый Джокинс, который как нарочно уселся за соседний стол и не успокоился, пока не перечислил майору все гостиницы, где он останавливался во время заграничной поездки, и сколько он в каждой заплатил, — все эти противные личности вконец раздосадовали майора; а клубный лакей, подавая кофе, больно наступил ему на ногу. "Боги, поверь, не являются смертному порознь". Фурии всегда рыщут стаями: они гнались за Пенденнисом из дому в клуб и из клуба домой.

Пока майор отсутствовал Морган сидел у домохозяйки, накачиваясь грогом и изливая на миссис Бриксем часть той ругани, которую получил от своего барина. Миссис Бриксем была рабою Моргана. Он был домохозяином своей домохозяйки. Он купил арендный договор на дом, который она снимала; заставил ее и ее сына за старый долг подписать закладную, передающую в его распоряжение все имущество несчастной вдовы. Молодой Бриксем служил клерком в страховом обществе, и Морган мог в любой день засадить его, как он выражался, в кутузку. Миссис Бриксем была вдовою священника, а мистер Морган, выполнив свои обязанности на втором этаже у майора, доставлял себе удовольствие посылать ее за ночными туфлями. Она была его рабою. Все было теперь его собственностью — даже силуэты ее сына и дочери; даже висящая над камином картинка, изображавшая церковь в Тидлкоте, где она венчалась, где жил и умер ее незабвенный Бриксем. Морган сидел у вдовы в старом волосяном кресле, оставшемся от ее мужа-священника, а миссис Бриксем подавала ему ужин и по его знаку снова и снова доливала его бокал.

Спиртное покупалось на деньги бедной вдовы, поэтому Морган не считал нужным себя ограничивать; он уже поужинал и допивал третий стакан, когда старый Пенденнис возвратился из клуба и прошел к себе. Морган злобно выругался, услышав его шаги, и, прежде чем идти наверх, на хозяйский звонок, допил все до капли.

Ругань, вызванную этим промедлением, он выслушал молча, а майор не соизволил заметить по сверкающим глазам и покрасневшему лицу слуги, какая ярость его переполняет. Ножная ванна старого Пенденниса грелась на огне; его шлафрок и туфли были приготовлены. Морган опустился на колени, чтобы с должным смирением стащить с него сапоги, и в то время как майор сверху поливал его бранью, коленопреклоненный лакей бормотал себе под нос ответные любезности. Так, пока Пенденнис кричал: "Осторожнее, штрипка, — этак вы мне ногу оторвете, черт вас возьми!" — Морган, пригнувшись к полу, шепотом выражал желание задушить его, утопить и проломить ему череп.

Когда сапоги были стянуты, настало время снять с мистера Пенденниса сюртук, для чего лакею пришлось очень близко придвинуться к своему барину — так близко, что Пенденнис не мог не заметить, чем Морган занимался в его отсутствие, и тут же высказался на этот счет в простых и сильных словах, какие порой употребляются в разговорах с прислугой: он назвал Моргана пьяной скотиной и отметил, что от него разит водкой.

Тут слуга вышел из терпения, отбросил всякую почтительность и взорвался.

— Я, значит, пьян? Я, значит, скотина? Экий вредный старикашка! Свернуть бы тебе шею, да утопить вон в том" ведерке! Сколько же можно терпеть такое издевательство, Паричок ты несчастный! Чего зубы-то на меня скалишь, старая обезьяна? Коли ты мужчина, так выходи! Ага, трус, за нож хватаешься?

— Ни с места, или я пущу его в ход, — сказал майор, в самом деле хватая со стола нож. — Ступайте вниз, жалкий пьяница, и не возвращайтесь. Завтра утром пришлите за жалованьем, и чтобы я больше не видел вашей нахальной рожи. За последнее время вы совсем обнаглели. Слишком стали богаты. В лакеи вы больше не годитесь. Берите расчет и уходите из этого дома.