Чтение онлайн

Ю. Н. Данилов впоследствии так характеризовал значение 9-й армии: «Эта армия должна была оставаться временно в руках Верховного Главнокомандующего, который прозорливо предвидел, что в условиях современной войны, войска, уже введенные в операцию, быстро теряют свою наступательную энергию и легко поддаются изнашиванию. Нужны новые силы для развития операции и доведения ее до конца. Названные корпуса и позволили Верховному Главнокомандованию регулировать ход первых боев» [98] . Но является неоспоримым фактом, что 1-я и 4-я русские армии были ослаблены на два корпуса (Гвардейский и 1-й армейский), по корпусу на каждую армию. В итоге, по справедливому замечанию А. А. Керсновского, «первое повлекло за собой тактически нерешительный исход Гумбинненского сражения, второе едва не привело под Красником к катастрофе всего Юго-Западного фронта».

Следовало бы решительно притянуть на передовой театр войска 6-й и 7-й армий, прикрывающих соответственно псевдовероятную угрозу со стороны Швеции и Румынии, но великий князь Николай Николаевич взял из них лишь часть соединений, предпочитая ослабить уже нацелившиеся против неприятеля фронты в самом преддверии общего решающего наступления. Кроме того, дальневосточные и сибирские корпуса стали отправляться на запад только после того, как окончательно определилась позиция Японии, объявившей 12 августа войну Германии. Представляется, что с выступлением Великобритании на стороне Антанты 22 июля японцы никоим образом не могли уже угрожать Российской империи.

В свою очередь, второочередные дивизии в основной своей массе оставались в тылах фронтов, обеспечивая коммуникации, и были призваны на передовую лишь после первых сражений, исход которых для русской стороны в основном был неудачен. Получилось, что 52 % вооруженных сил Российской империи отправлялось против Австро-Венгрии, 33 % – против Германии и целых 15 % простаивали зря в обсервационных 6-й и 7-й армиях. Эти войска были переброшены на фронт, но с опозданием на несколько недель.

В результате распыления сил и средств, русские нигде не имели необходимого для решительной победы перевеса над противником, несмотря на то, что главные силы немцев отправлялись на запад, а Австрия держала три армии против Сербии. Только в ночь на 24 июля австрийцы стали перебрасывать свои войска (2-я армия генерала Э. фон Бём-Эрмолли) из Сербии в Галицию по семи железнодорожным линиям. Поэтому Австро-Венгрия объявила России войну лишь в этот день, 24 июля. В итоге высаженные на Дунае австро-венгерские 4-й и 7-й армейские корпуса, а также 20-я и 23-я пехотные дивизии опоздали к началу Галицийской битвы, позволив русским одержать верх в Галич-Львовской наступательной операции и удержать оборонительный фронт в Люблин-Холмском сражении.

Помимо прочего, своеобразный план развертывания привел к «перетасовке» корпусов между армиями, затеянной великим князем Николаем Николаевичем, занявшим 20 июля пост Верховного Главнокомандующего. В результате австрийцы едва-едва не разгромили северный фас Юго-Западного фронта, а русская победа в Галицийской битве оказалась неполной; в Восточной же Пруссии наступление 1-й и 2-й армий закончилось тяжелейшим поражением, тем более обидным, что мы имели небольшой численный перевес и превосходили противника в качестве войск. Видно, что предвоенные предположения русских военных деятелей не выдержали испытания с самого начала войны.

План русского безоглядного наступления в Восточную Пруссию был принят под давлением французов, отказавшихся от ведения стратегической обороны на первом этапе кампании, что подразумевало генштабистское окружение генерала В.– К. Мишеля до 1911 года. Понятно, что именно французы подтолкнули русскую сторону к самоубийственному броску вперед, еще не закончив сосредоточения.

Перед войной, когда зависимость Российской империи от Франции в финансовом отношении была налицо и даже усугублялась, русский Генеральный штаб до предела снизил сроки готовности русских армий вторжения. Так, начальник Генерального штаба в 1911-м – начале 1914 года генерал Я. Г. Жилинский на военной игре 1914 года в Киеве вообще перешел в наступление на десятый день с объявления общей мобилизации, что было просто технически невозможно. В итоге войска 1-й русской армии на данной игре вступали в бой с неприятелем на двенадцатый день с начала мобилизации, а войска 2-й армии – на четырнадцатый.

Таким образом, тесная взаимосвязь первых операций союзников в коалиционной войне должна была остановить победный бег германской военной машины. Впрочем, существуют и иные точки зрения. Так, генерал Н. Н. Головин считает, что ясная позиция русской стороны о невозможности быстрого наступления в Германию вынудила бы французов отказаться от идеи встречного наступления в Эльзас-Лотарингию и сквозь Вогезы. Таким образом, по Головину получается, что русские могли решающим образом повлиять на выбор метода ведения первых операций у французской стороны – наступление или оборона [99] . Представляется, что мы ничего не могли сделать в этом вопросе.

Другое дело, что, возможно, не стоило столь безоглядно соглашаться с французскими планами. Но, раз уж мы согласились, то, возможно, следовало бы обороняться против австрийцев, передав главную группировку на Северо-Западный фронт. Однако В. А. Сухомлинов и Ю. Н. Данилов, по извечной российской привычке искать компромисс в бескомпромиссной ситуации, попытались совместить условия франко-русских договоренностей с решениями совещания 1912 года, которое проходило в русле идей конца девятнадцатого столетия, – то есть нанесения приоритетного удара по Австро-Венгрии. В итоге русские армии были достаточно равномерно распылены для наступления на всех фронтах, пусть и с небольшим уклоном против Австрии.

Однако и подразумевалось, что австрийцы большую часть своих сил бросят против России, а немцы, напротив, против Франции. В итоге русские везде имели примерно равное с противником соотношение сил и средств, не имея преимущества ни на одном из стратегических направлений. Результат такого планирования – разрешение исхода первых операций в зависимости от качества войск и воинского искусства командования высших степеней. Нелогичное поражение в Восточной Пруссии и «вымученная» победа в Галиции стали вполне закономерным итогом подобного шатания военной мысли Генерального штаба и военного министерства перед войной.

Русское развертывание было гибким, так как в него заранее включался железнодорожный маневр. В отличие от плана 1900 года, когда части жестко привязывались к пунктам развертывания, теперь русские могли усилить удар на избранном направлении, хотя в нем и участвовали бы те же самые сорок пять процентов всех русских сил и средств, что были намечены и в 1900 году. Основными факторами, определившими специфику развертывания русской Действующей армии, стали:

1) характер начертания западной границы Российской империи с выдвинутым передовым театром («Польским балконом»);

2) низкие темпы мобилизации и сосредоточения войск;

3) коалиционный характер войны [100] .

Размеры перевозок по сосредоточению на государственной границе достигали цифры в 4531 эшелон, без учета запасных частей, ополчения и артиллерийских тыловых учреждений, которые требовали под себя еще 4170 эшелонов. Из этого количества 2562 эшелона (около шестидесяти процентов) располагались западнее линии Санкт-Петербург – Москва – Харьков – Севастополь. Еще 1608 эшелонов – восточнее (16-й, 24-й, 5-й армейские и 3-й Кавказский корпуса). Из местностей восточнее данной линии должны были подойти 18 % регулярной пехоты, 33 % второочередных дивизий, 30 % кавалерии [101] .

Долговременность русского сосредоточения вынудила невольно применить эшелонированную систему боевых порядков в первых операциях на Висле. Подходившие из глубины страны армейские корпуса включались в уже проводимые операции, придавая военным действиям новый импульс. Но впоследствии опыт 1914 года так и не был учтен: до конца Первой мировой войны русские делали ставку на массовый удар максимумом сил в избранном направлении, практически не задействуя своевременное маневрирование силами и средствами между фронтами.