Чтение онлайн

В том же признавались мне и другие убежденные монархисты [...].

Трубецкой С.Е. Минувшее. М., 1991. С. 9-10.

№ 11

Из воспоминаний В.Н. Коковцова

Переживания революционной поры 1905-1906 гг. сменились наступившим за семь лет внутренним спокойствием и дали место идее величия личности государя и вере в безграничную преданность ему, как помазаннику Божию, всего народа, слепую веру в него народных масс, рядом с верой в Бога. Во всяком случае, в ближайшее окружение государя несомненно все более и более внедрялось сознание, что государь может сделать все один, потому что народ с ним, знает и понимает его и безгранично любит его, так как слепо предан ему.

Коковцов В.Н. Из моего прошлого.

Воспоминания 1903-1919 гг. Т. 2. М., 1992. С. 130.

№ 12

Из письма, перлюстрированного охранкой.

1912 г.

[В связи с приездом Николая II в Москву в 1912 г.], по общему мнению, энтузиазма и подъема так и не удалось создать. Народ ходил по улицам и площадям, являя собой скучную и тупую толпу. Более оживленный вид, бодрый, решительный и наглый, имела другая, численно не меньшая, толпа чинов полиции и охранки. [Народная толпа] одинаково пошла бы глядеть на похороны с музыкой, полет воздушного шара или большой пожар, вообще всякое бесплатное зрелище.

ГАРФ. Ф. 102 ДП ОО. 1912. Оп. 265. Д. 569. Л. 1391.

№ 13

Из автобиографии В.Н. Фигнер

В Шлиссельбурге началась наша долголетняя тюремная страда [...]. Режим заточения был построен по образцу французской Бастилии XVII-XVIII вв. Если б впоследствии он не был смягчен, никто из нас не вышел бы живым в силу одних материальных условий; я не говорю уж о моральных. Изоляция была полная не только от всего живого и всех живущих, но и друг от друга. Сумасшествие и самоубийство стояли перед каждым. 13 лет мы не имели переписки с родными, и во все, более чем 20-летнее пребывание в крепости ни один из нас не имел свидания.

[...] Решающим моментом для моего поведения по отношению к тюремщикам и крепостному режиму было заключение в карцер, в который я попала на третьем году заточения, защищая товарища (Попова)(. Многое мне пришлось передумать тогда, чтобы составить твердое решение о том, как вести себя дальше. Решением было: по незначительным, каждодневным поводам борьбы не поднимать (т.к. она ведет только к еще большим унижениям), но в серьезных случаях бороться до смертного конца.

Целых 15 лет не было обстоятельств, которые заставили бы меня действовать активно. Но в 1902 г., на 18-м году заключения в Шлиссельбурге и 20-м после ареста, случай представился. [...] Нам, без объяснения причин, начальство объявило, что мы вновь будем подчинены железному режиму первых годов заточения. Тюрьма в 1902 г. этого не вынесла бы, и, чтоб заставить Департамент полиции рассмотреть распоряжение местной власти, я сорвала со смотрителя Гудзя погоны. Военный суд и единственное наказание - смертная казнь должны были последовать за этим оскорблением действием. Как ни удивительно, эта участь миновала меня, и мы думаем, что причиною было, что вся Россия в 1902 г. была в предреволюционном брожении и, без нашего ведома, русская Бастилия являлась ненавистной эмблемой деспотизма, против которого разгоралась революционная борьба. Мой протест снял то, что угрожало нам, а вся администрация тюрьмы была смещена.

Через 10 месяцев после этого я испытала жестокий удар: мне было объявлено смягчение каторги бессрочной на каторгу двадцатилетнюю. Неожиданное смягчение принесло мне великое горе и вызвало жестокое чувство по отношению к матери, так как царская милость была вызвана поданным ею, без моего ведома и согласия, прошением. В связи с моим поступком со смотрителем я была лишена переписки и не знала, чем вызвано обращение матери. Только получив известие, что она умирает, я смирилась и не порвала с ней.

Деятели СССР и революционного движения России.

Энциклопедический словарь Гранат. М., 1989. С. 251-252.

№ 14

Из записки Главного тюремного управления.

1900 г.

1. Если смотреть на ссылку как на штрафную колонизацию, то она носит в себе самой коренное препятствие своей успешности: подавляющее большинство ссыльных - люди бессемейные, которые, не имея особых побудительных причин к оседлости и к прочному устройству на новом месте, представляют элемент для колонизации малопригодный. Даже и пожелавшие бы прочно водвориться не в состоянии успешно это сделать, так как крестьянское хозяйство без семьи хорошо идти не может.

2. Если же считать, что Сибирь уже не нуждается в колонизации (в чем едва ли теперь могут быть сомнения) и что ссылка есть исключительное наказание - удалением из родины и переселением в другую местность, то приходится признать, что Сибирь с каждым годом настолько переполняется ссыльными, что дальнейшее движение последних туда является тягостным и вредным для страны [...].

Ссылка в Сибирь. Очерк ее истории и современного положения.

СПб., 1900. С. 163.

№ 15

Из книги М.Н. Гернета "История царской тюрьмы"

В корпусе, где размещались рабочие помещения, были мастерские [...]. На дворе, под навесом, была расположена хлопкотрепальная мастерская. Мастерские Орловской каторжной тюрьмы изготовляли ножные кандалы и наручные цепи не только для надобностей Орловской тюрьмы, но и на всю империю.

[...] Частные предприниматели охотно заключали выгодные для них договоры об использовании арестантского труда, потому что были гарантированы от забастовок, от предъявления им требований увеличения заработной платы, об улучшении условий труда [...]. Технический прогресс не проникал за тюремные стены. Поэтому оборудование различных мастерских было сравнительно с фабриками на воле первобытным.

Всего ярче сказалась эксплуатация труда каторжан в хлопко

трепальной мастерской [...]. Их труд состоял в верчении тяжелых машин. Работа была тем более изнурительной, что машины не ремонтировались. При работе поднималась густая ядовитая пыль, от которой каторжане задыхались. Им приходилось работать вне помещения на дворе в зимнюю стужу и в летний зной. Главным надсмотрщиком мастерской был надзиратель Ветров, не расстававшийся с плеткой [...].

Условия работы "на хлопке" были таковы, что человек, проработавший там в течение нескольких месяцев, обычно тяжко заболевал и становился калекой. Отправить арестанта работать "на хлопок" звучало в устах орловских тюремщиков как страшная угроза.

Гернет М.Н. История царской тюрьмы. T. V. М., 1963. С. 256-258.

№ 16

Из воспоминаний А.К. Воронского

Вечером меня [...] под конвоем направили в Спасскую часть, оттуда через несколько дней перевели в "Кресты", в одиночку.

Я обвинялся по сто двадцать шестой статье за "принадлежность к преступному сообществу, поставившему своею целью насильственное ниспровержение существующего строя".

Я научился перестукиваться по тюремной азбуке, ловил и опускал "удочки" через окно с табаком, с записками и с нелегальной литературой, лгал на допросах, читал Маркса, Кропоткина, Бальзака, Флобера и Достоевского. Я чувствовал свою революционную возмужалость и гордился ею. И я познал томительную тоску одиноких, однообразных тюремных дней, я переживал часы восторженного подъема всех своих сил и часы душевного отупения и безразличия, какие испытываешь только в одиночном заключении, но все же я поправился в тюрьме и почувствовал себя здоровым.

Спустя полгода меня судили. Я ожидал, что прокурор разразится грозной обличительной речью, и заготовил на досуге в ответ ему пространное "последнее слово подсудимого" [...]. Но на суде все шло по-иному. Сухопарый и унылый помощник прокурора, когда дошла очередь до него, поднялся и заявил, что он поддерживает обвинение. Сказав это, он сел. Я был обескуражен. Мой защитник, [...] обращаясь почтительно к членам судебной палаты, говорил:

– В деле имеется письмо подсудимого к матери, в котором он писал, что занят социал-демократической работой. Но разве это документ? Ни в коем случае. Перед вами, господа судьи, юноша; еще недавно он сидел за школьной партой(. Вспомните этот чудесный возраст, эту утреннюю зарю в жизни человеческой [...].