Чтение онлайн

Процессы ассимиляции затрагивали, в первую очередь, шляхту. В Речи Посполитой на другие народы смотрели свысока, но по отношению к переселявшимся в Польшу иностранцам были обязательны гостеприимство и открытость. Пришельцы постепенно вливались в соответствующие сословные структуры, не образуя отдельных сообществ. Особой была ситуация евреев, которые в конце XV в. составляли 0,6 %, а в середине XVII в. — уже 5 % населения. После огромных потерь военного времени постоянный прирост их числа привел к тому, что в конце XVIII в. евреи достигли почти 10 % численности населения страны. Они образовали свои органы самоуправления, которые функционировали на основании королевских привилегий, и стали важным элементом в организации ремесла и торговли.

Полиэтничность Речи Посполитой означала, что среди зависимого населения были люди разных национальностей. В XVII в. шляхтич, независимо от происхождения и вероисповедания, стал отождествляться с поляком. Аналогичным образом и принадлежность к крестьянскому сословию, свидетельством которой была личная зависимость, становилась важнее этнических различий. Считалось, что место зависимых крестьян в Речи Посполитой определяется положением их господ. С этой точки зрения, все зависимые крестьяне были между собой равны, хотя исповедуемая религия и другие факторы могли влиять на то, что отношение к ним было различным.

Поликонфессиональность была следующей характерной для Речи Посполитой особенностью. Жители государства принадлежали к разным христианским церквям, исповедовали также и нехристианские религии. С конца XVI в. сфера влияния протестантизма постоянно сокращалась. Несмотря на брешь, пробитую Брестской унией, православие сохраняло свои позиции. Евреев становилось больше, что было следствием не только благоприятных условий, которые создавались для них в Речи Посполитой, но и гораздо большего естественного прироста. Группа мусульман была незначительной. Перемены, наступившие в XVI столетии, состояли в том, что шляхта, сохраняя принцип религиозной свободы и относясь терпимо к иным верам и вероисповеданиям, все больше поддерживала католицизм. В XVI в. Речь Посполитую отличала пестрота религий и вероисповеданий, которая рассматривалась шляхетским сословием как следствие его собственной свободы. Переход из православия или кальвинизма в католицизм был связан с полонизацией шляхты, с тем, что она принимала не только общее право, но также язык и традиции. Православным или униатом оставался крестьянин на Волыни или Подолии; протестантизм в XVII в. все чаще ограничивался городом. Однако до начала казацких и шведских войн середины столетия религиозные различия не становились причиной серьезных конфликтов.

Поликонфессиональность и одобрительное отношение к разнородности в рамках сословия, а как следствие, и за его пределами были лишь одной стороной медали. Даже гораздо позднее, в середине XVII в., когда католицизм в значительной мере потеснил другие вероисповедания, преследования или репрессии были значительно более мягкими, чем в европейских странах. В первой половине столетия Речь Посполитая могла гордиться относительно спокойным ходом Контрреформации. Было это необычно хотя бы потому, что Речь Посполитая уже тогда стала принимать участие в военных конфликтах с государствами иных вероисповеданий. Второй стороной медали оказался сам характер религиозности той эпохи. В первой половине XVI в. дали о себе знать разнородные по характеру европейские течения, ренессансные и реформационные. Религиозные верования простых людей оставались, по сути, средневековыми, в то время как вера образованных кругов формировалась под влиянием гуманистических веяний. Принятие тридентской церковной реформы {83} в 1565–1577 гг. означало перемены не только в сфере церковной организации: на протяжении трех поколений более глубоким стало понимание основ веры, получили распространение новые религиозные практики. Реорганизация пастырской работы в приходах и повышение образовательного уровня духовенства способствовали усилению религиозного рвения простых верующих, которое понималось, в первую очередь, как обязательное участие во всех религиозных обрядах церкви. Одновременно с этим духовенство и миряне сознательно пытались связать новую религиозность с традициями местной культуры. Самая значительная роль в этих процессах выпала на долю иезуитов, которые сумели в значительной мере адаптировать стиль своей работы к польским условиям. Можно также говорить и об особой польской религиозности. В XVI в., под влиянием сложившихся условий жизни, в польском характере проявились черты мягкого, идиллического благочестия. Польскую религиозность с XV столетия характеризуют культ Девы Марии и особое почитание страстей Христовых. В XVI в. широкое распространение получило отношение к религии со своим чисто польским, «домашним» акцентом, в котором нашлось место и для представления о польском происхождении Адама и Евы, и для образа Рая как отражения господствовавших в Речи Посполитой отношений. Специфически польские черты приобрел и культ Богородицы, общепольским стало почитание Ченстоховской Божьей Матери. Благодаря иезуитам, в первой половине XVII в. духовная жизнь элит развивалась подявным влиянием испанской мистики. Распространение сочинений мистиков в духовных семинариях и коллегиях легко объяснялось, но более удивительным было проникновение этого типа религиозной духовности в широкие слои шляхетского общества. В условиях, когда росло чувство угрожавшей извне опасности и исключительного положения Речи Посполитой, формировалась шляхетская религиозность, в которой соединялись, образуя новое качество, элементы мистицизма и культа Девы Марии. В клятве короля Яна Казимира во Львовском соборе (1656) Богородица была названа Королевой Польши, что лишь подтверждало уже сложившееся убеждение. Эволюция шляхетской религиозности означала также и ее полонизацию, широкое распространение в религиозной жизни черт шляхетской культуры. Идеалом для польской шляхты первой половины XVII в. считалась не только достойная жизнь помещика в фольварке, но и его деятельность, обращенная к делам общественным. Этой модели соответствовали и новые формы религиозности. Нападки на соседей, склоки, своекорыстие во время сеймиков и рокошей, любовь к излишествам и безразличие к судьбам эксплуатируемого населения, бесцеремонность и растущая ксенофобия — все это нельзя рассматривать как единственную [13] или основную характеристику шляхетской Речи Посполитой.

Два института, определявшие жизнь Речи Посполитой, были шляхетскими по своему характеру — фольварочное хозяйство и сейм. Благородство было образцом для подражания. Две черты шляхетского сословия тесно переплелись в Речи Посполитой: апология свобод и активное участие в политике. О том, что Речь Посполитая считалась практическим воплощением шляхетских свобод, уже говорилось выше. Но это не было равнозначно тому, что сословный интерес ставился выше общего, а личность — выше государства. Свобода шляхетского сословия понималась также в категориях служения Республике. Можно привести длинный список свидетельств поистине героической любви к Отечеству, воплощенной, например, в мужественной смерти гетмана Станислава Жолкевского после битвы под Цецорой. Шляхта уверовала одновременно в совершенство своего государства, в свое превосходство над другими и в свой мессианизм. Считалось само собой разумеющимся, что Европа не проживет без польского зерна и может вести кровавые внутренние споры только потому, что Речь Посполитая заслоняет ее от турецкого нашествия. В XVII в. из этих представлений выросли не только мифы о Польше как форпосте христианства («твердыне») и «житнице» Европы, но и обобщающая эти мифы идеология сарматизма. Необходимо, однако, подчеркнуть, что в XVI столетии и позднее шляхта не испытывала комплекса собственной неполноценности при сравнении себя с Европой. Наоборот, свободно заимствуя европейские достижения, она все сильнее подчеркивала свое превосходство. Главным аргументом в пользу этого убеждения была именно свобода, которая систематически ограничивалась в монархиях, где существовала абсолютистская форма правления.

Еще одной чертой, отличавшей шляхетское сословие и составлявшей специфику Речи Посполитой, было его активное участие в политике. Шляхта ощущала себя целиком включенной в систему политического организма, в буквальном смысле считая себя основой Речи Посполитой. Это проявлялось не только в монополизации права занимать государственные должности или участвовать в заседаниях сейма. Шляхта считала дела государства своими собственными и принимала в них непосредственное участие. Отсюда и практика рокошей, когда интерес шляхты противопоставлялся королевской политике, которая данный интерес не учитывала. С этим связано и то, что шляхта, все менее склонная участвовать в ополчении, с готовностью хваталась за сабли для участия в любой конфедерации.

Удивительно, что шляхта, столь искренне отождествлявшая себя с государственной основой Речи Посполитой, оказалась с начала XVII в. подчинена господству магнатов. На протяжении длительного времени еще удавалось сдерживать возвышение магнатских родов. Их попытки создать на территории своих владений удельные княжества, аналогичные немецким княжествам империи, были явлением маргинальным. Но магнаты постоянно стремились продемонстрировать свое могущество и богатство, свое превосходство над другими представителями шляхетского сословия. В условиях, когда королевская власть ослабевала, магнаты присваивали себе право принимать решения в делах государственного масштаба, не считаясь с мнением шляхты Речи Посполитой. Складывалась модель правления независимых царьков, полновластных в своих владениях и навязывавших республике свои интересы.

Черты, составлявшие особенность Речи Посполитой, вместе с тем позволяли ей выжить. Особенно значимыми были шляхетское чувство ответственности и убеждение, что государство призвано служить шляхтичу-гражданину. Чувство ответственности выражалось в готовности защищать собственный интерес, отождествлявшийся с благом Речи Посполитой. С течением времени это чувство деформировалось и ослабло. Ответственность шляхтича за Речь Посполитую находила свое выражение в солидарности членов шляхетского сословия. Во второй половине XVII в. шляхетская солидарность пошатнулась под натиском нараставшего неравенства, а общее благо стало интересом доминировавшей группы.

На протяжении XVI в. сложились основы шляхетской культуры и сформировались две присущие ей противоположные черты: открытость внешним влияниям и самодовольство. В период благополучия шляхта впитывала все то европейское, что казалось ей интересным, выгодным и правильным. В Речи Посполитой находилось место для множества чужих идей и изделий, хотя никто не стремился слепо им подражать. Образ жизни шляхты и ее мировоззрение формировались под непосредственным влиянием Европы эпохи Ренессанса и барокко, хотя и отличались своеобразием. Поэтому привязанность к «своему» не означала ксенофобии, высокая оценка ценностей собственной культуры и образа жизни позволяла свободно пользоваться европейскими достижениями во всей их полноте. Речь Посполитая XVI в. была частью Европы; и как сообщество шляхты она осознавала свое естественное в ней присутствие. Реформация и Контрреформация пришли из Европы, но оба течения в Речи Посполитой подверглись своеобразной трансформации. Основные идеи шляхетского сословия объединяли Польшу с формировавшимся Западом, и их источником служило общее для всей Европы римское и христианское наследие. С течением времени польская шляхта все сильнее подчеркивала не только эти связи, но и свою причастность к этому наследию.

Специфику Речи Посполитой XVI–XVII вв. невозможно описать каким-то одним понятием. К перечисленным выше характеристикам необходимо добавить еще две, серьезно повлиявшие на становление шляхетской культуры. Первая — это ее ограниченный, местный характер. Шляхтич жил в деревне, чувствовал себя связанным с землей и местным сообществом, а потому в делах более широкого масштаба выступал выразителем этого местного интереса. Со временем, когда достаток и чувство безопасности укрепили его привязанность к деревне, общественная деятельность стала ограничиваться сеймиками и другими локальными собраниями (например, участием в так называемых «контрактах» — хозяйственных съездах шляхты). И в рамках этого несколько идиллического, ассоциировавшегося с Аркадией понимания свободы зародилось и крепло убеждение в совершенстве и некой исключительности сложившихся институтов, а это способствовало, в свою очередь, формированию консервативных, охранительных взглядов шляхты. Необходимо отметить еще одну черту, отличавшую Речь Посполитую, — «ориентальность». Первоначально она была присуща только шляхетскому сословию, но потом распространилась и на другие слои населения. Эта черта стала важным элементом идентичности Польши XVII–XVIII вв. Она была заметной для внешних наблюдателей, а для самой шляхты было совершенно естественным, что ее наряды, оружие и вкусы формировались, скорее, под влиянием восточных, чем европейских образцов. Долгое время значительная часть получаемых от фольварочного хозяйства средств уходила из Речи Посполитой на Восток в обмен на восточные товары: пряности, благовония, ткани, лошадей и оружие. Постепенно часть этих товаров стала производиться ремесленниками на территории Польши. Но по мере того, как турецко-татарское пограничье превращалось в арену постоянных вооруженных столкновений, часть восточных товаров стала поступать в качестве добычи. Но это не объясняет любви шляхты именно к этим изделиям, а также особой склонности перенимать наряды, оружие, упряжь и связанную с ними лексику именно из стран Востока. Шляхта осознавала свое превосходство над соседями с востока и юга, она решительно и упорно отмежевывалась от примеров азиатского деспотизма. Однако он не пугал ее так, как абсолютизм Габсбургов. Живя в стране, созданной для свободы, шляхта хотела, чтобы ее окружение носило именно ориентальный характер. Судя по всему, она не считала эти влияния, равно как и европейские образцы, чуждыми для себя. Архитектура и искусство XVI–XVII вв. оставались под явным европейским влиянием, в то время как портреты польских шляхтичей указывают на их тесные контакты с Востоком.

Польша XVI–XVII столетий формировалась в географическом пространстве между будущим Востоком и Западом, — в пространстве, где пересекались западные и восточные мотивы. Однако Речь Посполитая была чем-то большим, чем просто пространством, где эти два мира противостояли друг другу. Восточные элементы, которые считались «своими», придали сарматизму неповторимые черты. Нерешенным остается вопрос: почему для самоопределения польская шляхта обратилась не только к своему западному наследию, но стремилась также воспользоваться восточной традицией? Считала ли шляхта эту восточную традицию в равной степени своей? Шляхетская Польша не нуждалась в том, чтобы занимать чью-либо сторону, — она создавала в Европе свою, оригинальную культуру.