Чтение онлайн

В Соединенных Штатах в годы войны многим психологам довелось приобрести опыт работы в клинике. Учившиеся на крысах, тестах и необихевиористских теориях психологи ощутили теперь вкус к работе с реальными людьми, нуждающимися в помощи. На исходе войны Управлению по делам ветеранов (которое заботится о бывших военнослужащих) удалось получить от правительства финансовые средства, позволившие значительно расширить преподавание клинической психологии и создать дополнительные рабочие места в этой области. Одним из важных последствий явилось то, что в клиническую психологию стало приходить больше мужчин; в качестве клиентов принимались не только дети, но и взрослые. Благодаря усилиям Роджерса и его единомышленников у психологов появилась возможность, работая в медицине, находиться вне прямого контроля врачей: тем самым они создавали собственную область клинической практики. В результате число клинических психологов значительно выросло, а Американской психологической ассоциации пришлось заниматься вопросом о профессиональной идентичности психологов и о соотношении академических и прикладных аспектов их деятельности.

В Западной Европе и англоязычном мире работники правительства, промышленности, здравоохранения, социального обеспечения и образования возлагали большие надежды на сотрудничество с психологами. Самые разные политические круги были согласны с тем, что за социальное обеспечение должно отвечать правительство, и это представление гармонично сочеталось с верой в роль научного подхода в его реализации. В Западной Европе наблюдался беспрецедентный рост числа психологов и повышение самостоятельности психологии как университетской дисциплины; университеты также расширялись, что объяснялось все увеличивавшейся потребностью в квалифицированных специалистах и большей доступностью высшего образования. Престиж и влияние психологии в обществе объяснялись также тем, что как сами ученые, так и широкая публика видели в ней и в других социальных науках род профессиональных занятий, независимых от политики. В 1930— 1940-е гг. все могли убедиться, чего можно ждать от фанатичной приверженности какой-либо идеологии. Для западного общества роль науки заключалась в служении общему благу. Ученые-физики смогли проникнуть внутрь атома, открыв перед человечеством необозримые перспективы, связанные с использованием новых видов энергии. В результате общим местом стало утверждение о том, что на пути к познанию мира осталось единственное препятствие: управление человеческим потенциалом. На фоне хронических неудач в адаптации человека к условиям современной жизни психология давала надежду на лучшее будущее.

Но, несмотря на всю гуманность намерений психологов, распространение психотерапевтического вмешательства и приемов управления межличностными отношениями нельзя считать политически и нравственно нейтральным. Развитие технологий управления человеческим потенциалом создало новые отношения власти и авторитета в обществе и привело к тому, что некие нормы «правильной» жизни стали транслироваться представителями помогающих профессий в их повседневной практике. Если раньше отношения людей определялись их обязательствами во внешнем социальном мире или взаимной договоренностью, то теперь регуляторы этих отношений оказались расположены во внутреннем психологическом пространстве. На первый план вышли индивидуальная приспособленность человека и удовлетворенность своей жизнью, а политические и этические проблемы превратились в предмет интереса психотерапевтов. Новые психотерапевтические техники нашли приложение повсюду — в больнице, школе, семье, супружеской спальне, заводском цехе, тюрьме, трансформируя представления людей о себе и перестраивая их отношения друг с другом. Под влиянием психологии изменялось то, что люди привыкли понимать под собственным Я, и по-другому происходило управление социальными отношениями.

Психологическое общество нельзя считать детищем одного только англоязычного мира. В континентальной Европе ситуация во многом от него отличалась: во-первых, здесь существовало разнообразие культурных и национальных традиций; во-вторых, в XX в. войны, революции и политические конфликты затронули континентальную Европу в беспрецедентных, неслыханных для Британии и Северной Америки, масштабах. В Европе с особой настойчивостью старались постичь смысл страданий, найти их предпосылки в самой природе человека. Некоторые психологи, попав в безнадежные обстоятельства, продолжали свято верить в науку, полагая, что лишь она может спасти человечество. Две мировые войны, крушение в 1989–1991 гг. коммунизма и советской власти, распространение общественной анархии и начало военных действий в Юго-Восточной Европе и на Кавказе — все это побуждало людей обращаться за помощью к социальным наукам и психологии. В ситуации общественной и политической катастрофы люди искали ответ на вопрос, как стали возможны творившиеся на их глазах ужасы, или же — в более оптимистичном варианте — как можно сделать человека немного более совершенным. Многие ученые считали, что если бы только наука имела право голоса в образовании и в государственных делах, она бы больше преуспела в достижении гуманистических целей, чем политики, потерпевшие здесь полное фиаско.

До 1970-х гг. многие интеллектуалы считали марксизм объективной наукой, составляющей основу политики, и верили, что построение научного социализма и познание человеческой природы идут рука об руку. Это было еще одной версией старого проекта эпохи Просвещения: познание самого себя даст человеку свободу. Надежды омрачало только одно, но важное обстоятельство — пропасть между идеалами научного социализма и политической действительностью в СССР. На Западе тоже не обходилось без заблуждений: там политические ценности индивидуализма отождествлялись с человеческой психологией. Индивидуалистические установки были укоренены в моральных и политических представлениях психологического общества, сформировавшегося в Западной Европе и США, и психологи в основном были озабочены поиском путей «естественной» адаптации человеческого Я к требованиям общества. В Центральной Европе и Советском Союзе социалистические ценности также связывались с необходимостью приспособления индивида к социуму. Но, в отличие от западного общества, речь шла о приспособлении как о следовании «объективным» целям, сформулированным коммунистической партией.

Эти сложные проблемы разбираются в данном разделе на примере центральноевропейского города Вены; мы покажем, как надежды на лучшее будущее воплотились здесь в психологических исследованиях детского развития. В 1914 г. Вена была столицей Священной Римской империи — государства с более чем тысячелетней историей, объединявшего 52 миллиона граждан разных национальностей. В 1918 г., после войны, Вена стала просто городом — одним из многих, расположенным в маленькой стране с преимущественно сельским населением. Эпидемия гриппа — «испанки», нехватка продуктов питания, вызванные войной разрушения, рост цен, страх революции или надежды на нее — все это делало жизнь очень трудной. В новой Австрийской республике социалистическое правительство продержалось лишь пять месяцев, но в самой Вене социалисты оставались у власти на всем протяжении 1920-х гг. И до воцарения в 1932–1934 гг. ультраконсервативного диктатора Дольфуса противоречия между социалистической городской администрацией и консервативными провинциями, имевшими большинство в правительстве, были источником постоянных конфликтов. В эти годы (а в какой-то степени и до самого «аншлюса» — включения Австрии в состав Немецкого рейха в 1938 г.) в Вене процветала психология, в особенности педагогическая. Благодаря Фрейду Вена превращается в настоящую Мекку для тех, кто приезжает сюда учиться психоанализу. Некоторые последователи Фрейда утверждают, что его труды призваны коренным образом изменить человека. Молодые идеалистически настроенные люди из Вены и других мест стремились изучать природу человека, и особенно ребенка, чтобы добиться улучшения человеческой жизни вопреки всем бедствиям и кризисам эпохи. В Вене происходит бурное развитие новых психологических направлений, методов исследования, теоретических обобщений, преподавания и организационных структур. И только впоследствии обнаруживается трагическое несоответствие между творческой энергией исследователей и политическим климатом эпохи.

В Венском университете психология формально не преподавалась вплоть до 1922 г., когда под руководством Карла Бюлера (Karl Biihler, 1879–1963) были впервые организованы кафедра и институт психологии. Психологией серьезно интересовались некоторые венские профессора, преподававшие философию (в частности, Брентано и Мах), а с 1902 г. должность профессора медицины на добровольных началах занимал в Венском университете Фрейд. Бюлер привнес сюда свой опыт разностороннего знакомства с теоретическими представлениями и экспериментальными методами немецкой психологии. До этого в Вюрцбурге Бюлер занимался изучением процесса мышления, — в частности субъективного опыта внезапного инсайта, «ага-реакции», — а также исследованиями языка и речи. Отличаясь высокой культурой, он включал задачи психологии в контекст широкого гуманистического и научного мировоззрения.

С назначением Бюлера университет получил сразу двух сотрудников: его бывшая студентка, а затем жена Шарлотта Бюлер (Charlotte Biihler, 1893–1974) оказалась невероятно успешным администратором, одновременно координируя чрезвычайно важную программу изучения развития ребенка. Живая, энергичная (по некоторым отзывам, тщеславная), она смогла привлечь в институт людей, для которых изучение проблем образования и развития ребенка было средством изменения человеческой жизни — ключом к новому, лучшему миру. Заручившись в 1926 г. финансовой поддержкой Фонда памяти Лауры Спелмен-Рокфеллер, Шар- л0тта Бюлер превратила существовавший при институте центр изучения ребенка в совершенно уникальное для Европы учреждение. В это время Карл Бюлер пишет известную работу по овладению языком у детей и авторитетный обзор «Кризис психологии» (Die Krise der Psychologie, 1927), в котором пытается синтезировать идеи различных конкурирующих школ теоретической психологии.

У Шарлотты и Карла Бюлеров было очень четкое и строгое понимание того, как должно выглядеть объективное научное исследование. Карл Бюлер, хотя и не был членом Венского кружка, симпатизировал его идеям. Этот кружок, формально основанный в 1929 г., но реально собиравшийся с 1925 по 1936 гг., объединил позитивистских философов во главе с Морицем Шликом (Moritz Schlick, 1882–1936). Они считали, что осмысленные утверждения бывают двух видов: формальные — в частности логические аксиомы — и эмпирические, верифицируемые в процессе наблюдения. Рекомендуя своим студентам и ассистентам посещать заседания кружка, Бюлер явно хотел, чтобы они научились отличать науку от лженауки, выдающей желаемое за действительное. И следует отметить, что многие психологи и представители общественных наук придерживались тогда такого же мнения: необходимы критерии, позволяющие отличать научные утверждения, доступные опытной проверке, от всех других. В своем институте Бюлеры культивировали научную психологию в строгом смысле слова, не связывая свою работу с сиюминутными практическими задачами и социальными ценностями. Так, занимаясь сбором фактических данных в своем центре изучения ребенка, Шарлотта Бюлер ставила целью не решение конкретных проблем обучения и воспитания, а создание общей теории стадий развития. В исследованиях ей помогала целая команда сотрудников, занятых постоянным наблюдением за младенцами и маленькими детьми из специального коридора со стеклянными стенами. Дети помещались в центр ради наблюдения, а не терапии, и жили там в условиях минимального контакта с сотрудниками — в «стерильных» условиях, якобы очищенных от влияния культурных факторов, — как считалось для того, чтобы изучить развитие «в чистом виде».

Но это не отменяло важного обстоятельства: многие из учеников и последователей Бюлеров были школьными учителями или готовили учителей, работали в экспериментальных школах, специализировались в области медицинской педагогики или занимались проблемными детьми. Бюлеров также пригласили работать в Педагогиуме (Pedagogium) — находившемся в Вене центре подготовки учителей. А значит на практике наука все-таки пересекалась с социальными ценностями, хоть и замысловатыми путями. Во-первых, городские власти создали и финансировали центр, в который принимали проблемных детей; именно эти дети поступали в распоряжение Шарлотты Бюлер, то есть становились предметом ее исследований. Тем самым ее данные оказывались получены на специфической группе детей, собранных вместе в результате неблагоприятных событий — болезни, распада родительской семьи или резкого изменения ее социального статуса. И хотя методы исследования были подчеркнуто научными, темы задавались обществом, пытающимся отреагировать на социальные проблемы. Это было характерно не только для Вены: движения за научное изучение ребенка существовали в то время во многих странах. После того как Шарлотта Бюлер эмигрировала в США, ее собственные идеи завоевали там широкую популярность, чему способствовали более поздние публикации, посвященные психологии жизненного пути.

Во-вторых, для учителей и работавших с детьми ученых была характерна высокая политическая активность. Некоторые, как, например, Мари Ягода (Marie Jahoda, 1907–2001), играли значимую роль в деятельности Социал-демократической партии Австрии, а взгляды их можно охарактеризовать как марксистские. Другие, не проявляя себя в политике, занимались образовательными программами, целью которых было воспитание нового, социально адаптированного и состоявшегося человека. В 1920 г. бывший друг и коллега Фрейда Адлер развернул энергичную кампанию за распространение терапевтического образования и занялся созданием первых консультаций для учителей и родителей, для новых детских садов и экспериментальных школ. Атмосфера Вены этому способствовала. Хотя социалистическое правительство в Австрии продержалось недолго, оно успело начать реформу образования, целью которой было создание равных возможностей при получении образования, модернизация программ обучения и обновление (по крайней мере, в Вене) налоговой системы для финансирования образования и социальной помощи детям. Образовательные и медицинские учреждения Вены работали в тесном контакте друг с другом, а в целом уровень заботы общества о благе ребенка здесь был на порядок выше, чем в других странах, — до тех пор, пока сходную политику не начали проводить социал-демократические правительства в Скандинавии и Голландии. К 1926 г. проблемами детей в Вене занимались примерно сорок различных организаций. И в этой ситуации молодые интеллектуалы — возможно, как раз те, чьи надежды на политическую революцию не оправдались, — поставили свой идеализм на службу образованию и научному изучению ребенка. Имели ли проводимые исследования практическое значение для образования, остается неясным; остается лишь констатировать, что от центра изучения ребенка власти не ожидали и не получали каких-либо конкретных практических советов. Скорее можно говорить о том, что научные исследования психологии ребенка вдохновлялись теми же идеалистическими мотивами, которыми руководствовались деятели образования. Многие в то время разделяли убеждение в том, что понимание природы ребенка и его потребностей позволит обеспечить его будущее. В свою очередь дети, получившие новое воспитание, смогут изменить общество, сделав условия жизни в нем более благоприятными. Даже те психологи, которые были далеки от социалистического мировоззрения, считали само собой разумеющимся, что наука должна финансироваться из общественных средств, взамен предоставляя обществу знания и квалифицированные рекомендации ученых. При этом в реальности оба штатных ассистента Шарлотты Бюлер придерживались довольно консервативных политических взглядов, денег для исследований катастрофически не хватало и значительная часть работ оплачивалась из частных пожертвований. Но энергии и оптимизма было хоть отбавляй.