Чтение онлайн

Какой-то посторонний, внешний относительно вселенной Старика, шум вторгся в Его созерцания, вырвал его разум из полудремы, соткал за мгновения вокруг встрепенувшегося сознания тело, и увлек это тело за собой, в неизвестность… Бесконечно долго Старик сопротивлялся увлекающему его течению, но в его сознании все настойчивей и настойчивей звучал чужой шепот, вещавший о мире – Его, Старика, ответственности перед миром, давно и безнадежно находящимся на грани катастрофы. Это продолжалось и продолжалось, а потом вдруг восприятие Старика рывком перешло на некий новый, отличный от прежнего план бытия, и он вспомнил – теперь уже действительно вспомнил кто Он, и что Он. Это было восхитительно – вновь ощущать тело, вновь помнить, а не питать едва не пошатнувшийся рассудок грезами, возникающими в сознании из-за полного отсутствия ощущений телесных. Не все чувства еще восстановились – например зрение пока отсутствовало, а те ощущения, что одеревеневшее тело уже воспринимало, были пока зыбки и неверны. Но Старик твердо знал, что спустя сколько-то времени все это так или иначе придет в норму и не беспокоился напрасно; мозг вскоре вспомнит, как интерпретировать приходящие от проснувшегося тела сигналы. Старик всегда был терпелив, и теперь, когда от него ничего не зависело, решил подготовить свой ослабленный дух к принятию бремени власти и ответственности (его, личных, власти и ответственности, терпеливо дожидавшейся весь срок небытия), и принялся перебирать в мыслях сокровища памяти. Детство, юность, вступление в Орден, годы учебы и работы, это были основы его личности, и сейчас эти основы служили опорой для того, что бы не потерять здравомыслия, или хуже этого – впасть в панику при пробуждении иных, не столь невинных воспоминаний. Некстати вспомнилась последняя греза: бронзовые навершия для острог и копий, крючки разнообразнейших форм и размеров, просто слитки, созданные теми, чьих последователей позже назовут Орденом, до сих пор порой находили в самых забытых уголках планеты – чаще всего, в почти уже недоступных, высоких широтах. Да – почти недоступных. Глобальное похолодание – то, что когда-то привело к возникновению разумной жизни, теперь стремительно убивала не только этот самый разум, но и всю жизнь на планете.

Цивилизация умирала. Что там, – сама экосистема планеты умирала. И ни какие самые отчаянные меры, предпринимаемые Орденом, не помогали изменить ситуацию кардинально, только оттянуть неизбежное: распад устоявшейся экосистемы, сокращение ареала обитания, и в итоге – гибель цивилизации, если не самой жизни.

Безусловно, исследования влияния низких и сверхнизких температур на органику вообще, и живых существ в частности проводились с тех пор, как на полюсах планеты образовались устойчивые льды. Но первый эксперимент на соплеменниках был спонтанным, случайным, и, откровенно говоря, не был бы возможен еще долго, если бы не несчастный случай. Одна из групп ученых, работавшая на территории ледяного поля как раз над этой темой, вследствие серьезной поломки, осталась без отопления. Спасательная экспедиция, была организована оперативно, но из-за внезапно разразившегося бурана, прибыла к месту базирования экспедиции, казалось бы, слишком поздно. Но, используя собственные наработки, ученые рискнули заморозить себя и… нет, не выиграли, но и полным поражение это было назвать нельзя. Оказалось, что повышенная пластичность клеток свойственная нашему виду, дававшая способность успешно сопротивляться пагубным эффектам, возникавшим вследствии чрезмерно резкого перепада давления, позволяла так же избегать серьезных повреждений тканей и органов тела и в условиях криозаморозки, – естественно, при соблюдении некоторого количества граничных условий. После значительной доработки метода (десятилетия работы), удалось снизить смертность до тридцати процентов (к нашему времени), но, пока, после воскрешения, увы – стерильными оставались в лучшем случае две трети подопытных. Так что ни для массового применения, ни для сохранения жизни уникальным специалистам, этот метод пока не годился. Правда, что касается уникальных специалистов: в ходе исследований обнаружилась еще одна лазейка – если не в вечность, то, что бы вычеркнуть из жизни периоды очень длительного пассивного ожидания, – она годилась. Понижая температуру, довести индивидуума до самой грани между жизнью и смертью, чуть завести за эту грань, и поддерживать минимальную жизнедеятельность его организма с помощью химической стимуляции – не верх изящества, конечно, но в случае Старика – оптимальное решение из всех возможных.

Разминая конечности, старик неторопливо выгребал против несильного искусственного течения посреди релаксационной камеры центра восстановительной медицины Института Экспериментальных Технологий. И по привычке, продолжал размышлять. Наступление Льдов, образовавшихся пару столетий назад на полюсах планеты, пока удавалось лишь притормозить, но никак не остановить. Снижался уровень океана, терялись целые территории, многие раньше благодатные поселки оказались едва не на суше. Сокращались растительные угодья, уменьшались районы выпаса морской фауны. Да, ныне опустевшие северные и южные районы, эти богатые кислородом холодные воды, недолго останутся незаселены, – недолго с точки зрения матери природы, и оч-чень долго с позиции отдельного разумного, желающего хорошо питаться самому, а главное, досыта кормить детей сегодня, а лучше прямо сейчас. И хотя, с общим охлаждением мирового океана несколько снизилась общая возбудимость вида в целом, но уменьшение акватории обитания обострило многие социальные конфликты, веками тлевшие в, казалось бы, уже давно едином, объединяющем всю планету без остатка, государстве. Ордену и его сторонникам нужен был успех, успех крупный, способный развеять наступившее уныние, потушить раздражение, сплотить всю расу и дать, наконец, надежду на удачный исход кризиса, иначе… иначе, подспудно тлеющая в обществе истерия способна вырваться из под контроля, и превратился в лавовый поток мировой войны всех против всех. А потом льды и общее похолодание океана поглотят осколки цивилизации, и этот разумный вид, возможно исчезнет с лица планеты, м-да… Между тем, генетические эксперименты, на которые возлагались весьма большие надежды, пока не привели ни к чему особо выдающемуся. Если алфавит жизни дался легко, то правила составления слов и фраз на этом языке были известны, мягко говоря, весьма смутно, не говоря уж о возможности написать книгу, которая была бы полноценным живым существом, способным жить и размножаться… и кормить своей плотью прочих участников пищевой пирамиды. А пока избежать серьезных неприятностей помогало только насыщение атмосферы углекислым газом – мера временная и с плохо непредсказуемыми последствиями. Два процента… два процента углекислоты – было тем самым пределом, за которым начиналось вырождение биосферы. Учитывая выверты мирового океана, с легкостью поглощавшего миллионы тонн этого газа в холодных высоких широтах планеты, что бы, даже при небольшом повышении температуры, с такой же простотой вернуть его в атмосферу ближе к экватору, создавая локальные концентрации, губительные даже для форм жизни, питающихся этой самой углекислотой – полтора процента были рубежом, ради безопасности планеты, за который не рекомендовалось заступать ни под каким видом. И этот предел пока не был достигнут, давая несколько десятилетий передышки перед... перед концом. Перед вымиранием Вида Разумных, к которому причислял себя и Старик. Существовал еще один комплексный трюк, способный превратить эти десятилетия почти в бесконечность, но он требовал чрезвычайных, для нынешнего состояния промышленности, напряжений сил, неимоверных затрат, в том числе и временных, но в случае выигрыша, позволял забыть о подступающем холоде если не навсегда, то очень, очень надолго. Речь идет о системе высокоорбитальных тонкопленочных зеркал-линз, перенаправлявших бы на планету солнечный свет, бесполезно изливавшийся светилом в пространство. КРОМЕ ТОГО – уже говорилось, Мать Природа не спешила раскрывать свои тайны пред генетиками, и в ближайшее десятилетие точно не предвиделось никаких сверхестественных ПОДВИЖЕК в понимании как устроена жизнь. НО! Зачем изобретать заново то, что природа уже создала миллионолетия назад. В запасниках института хранилось много экспонатов, представлявших собой обломки существ живших ДО катастрофы, когда взбесившееся чужое солнце почти выжгло жизнь на этой планете, оставив целым лишь хилые поросли частью еще неисправленных ошибок, частью просто не успевавших за гонкой жизни видов, ютившихся на задворках мира, либо у корней действительных хозяев жизни, некогда заполонявших мир. Заполнявших собой Мир в том числе и в периоды, судя по заявлениям геологов, когда на планету приходили Большие Льды. Осколки чужой жизни. Увы, на суше не уцелело почти ничего, а океан – не лучшее хранилище для памяти. Так что генетические остатки, добытые из этих осколков прошлого походили скорее на сети, в которых, как известно, дыр много больше, чем материи. НО, у нашей планеты есть сестра, так же выносившая жизнь в толщах океана, и, судя по спектру отраженного ей света, в ее атмосфере в большом количестве был обнаружен столь агрессивный газ как кислород, и более того – составы атмосферы двух планет-соседок оказались почти идеентичны. С точки зрения обитателей родной планеты Старика, жизнь на ее соседке была невозможна. (Но ведь наличествовала!) На четверть большая сила тяжести на ее поверхности, в воде грозящая большим перепадом давления при смене глубин. Немаленький – почти треть к оси эклиптике наклон планеты, предвещал весьма значительные сезонные перепады температур. Наличие огромных массивов суши и, между ними, глубоких и сверхглубоких океанов, почти не приспособленных к жизни, оставлял, для сколь-нибудь комфортного – с точки зрения соплеменников Старика – существования совсем незначительные шельфовые полосы вдоль экваториальных и субэкваториальных частей материков, а не множества неглубоких морей, увенчанных вершинами бесчисленных архипелагов, как на родной планете. Неудобства так же способна была доставлять более массивная атмосфера, способная порождать значительные бури. В общем, планета была далеко не близнецом родине Старика, а напоминала скорее старшую, более суровую сестру. И вот в таких немыслимых условиях процветала жизнь, о чем недвусмысленно свидетельствовало высокая концентрация кислорода в атмосфере. Но это то и было ценно – если жизнь ухитрялась уцелеть в таких условиях, то она, хоть и строилась из тех же элементов, и на тех же принципах, что и на нашей планете, но точно совершенно по другим рецептам. А имея три точки отсчета: наше прошлое, наше настоящее, и образцы органики с другой планеты, генетикам гораздо проще было бы добиться прорыва в понимании начал и основ в устройстве ЖИЗНИ.

ВОЗМОЖНОСТЬ обогреть планету, как и ВОЗМОЖНОСТЬ добраться до генетических секретов, взращенных иной планетой, вот уже три сотни лет занимали умы ученых, упираясь тем не менее в – до недавних пор – казалось бы непреодолимое препятствие. Дело было не в отсутствии ракетной техники и систем жизнеобеспечения, способных вывести на орбиту планеты станцию, достаточно вместительную и совершенную, что бы создать сносные условия для жизни и работы некоторому числу космонавтов. Более того, орбитальная группировка, управляемая автоматами, начавшая создаваться полсотни лет назад, была уже достаточно велика. Причина была в хрупком строении нас самих, с легкостью, благодаря пластичному хрящевому скелету, переносящего огромные перепады давления, и… как оказалось, совершенно неспособных, из-за того же непрочного скелета, выносить значительных ускорений. По крайней мере, ускорения, при нашей несовершенной технике, необходимые для достижения первой космической скорости, для вывода на орбиту планеты сколь-нибудь значительного груза, убивали представителя нашего вида гарантированно. При чем, если внутренние органы страдали от деформации несильно то мозг, заключенного, пусть в толстую, но весьма пластичную хрящевую скорлупу, в силу своего объема и массы, не мог уцелеть при столь высоких ускорениях – это-то и было основной проблемой. Решением этой задачи как раз и занималась группа Старика. Пришлось пойти против природы, или точнее – заключить с природой компромисс, искусственно: либо инъекциями, либо хирургически, с помощью имплантантов, укрепить мозговую оболочку. Вот только, инъекции надо было начинать еще на стадии формирования плода, хирургический же метод навсегда делал пациента инвалидом, способным существовать лишь в некотором малом диапазоне давлений. Было решено использовать оба метода: хирургический – весьма ограниченно и только с добровольцами. Первостепенной задачей этих добровольцев была подготовка орбитальной группировки к заселению основной группой космонавтов – монтаж, наладка, ремонт орбитальной техники. В планы Мудрейших Ордена входило, на данном этапе, строительство полноценных космической верфи, пригодной для сборки на ней, из модулей, доставленных с поверхности планеты, кораблей, способных достичь соседней обитаемой планеты. А так же запуск к соседке первых автоматических систем, несущих запасы пищи, топлива, запчастей, научных приборов, инструментов и расходных материалов. Кроме того, выжившие космонавты первой группы, спустя несколько лет должны были стать наставниками космонавтов второго потока, более многочисленного. Сначала коллегиально было принято решение вырастить масимально возможно «горячих» детей – помимо того, что это давало будущим космонавтам беспрецедентно высокую реакцию, это же позволяло сэкономить несколько лет, поскольку эти дети, при ускоренном метаболизме, соответственно росли, развивались и учились гораздо быстрее своих обычных сверстников. Правда, пришлось бы содержать их в искусственно созданной среде – что было бы непринципиально, раз большую часть жизни им бы пришлось работать в космосе. Старик воспротивился этим планам. По его мнению, несколько лет ничего не решали, более того, позволяли достроить требуемые орбитальные объекты. Да и ускорение ответной реакции «горячих» детей, было не столь велико, что бы, к примеру, на космических скоростях уклониться от столкновении с метеоритом – подобные задачи должны били решать пристойно спроектированные автоматы. Зато потеря трети жизни, из-за ускоренного обмена веществ, столь дорогостоящих космонавтов не возместило бы ничего. Далее, по мнению Старика, в столь непростых условиях, каковыми обладал открытый космос, астронавты могли работать качественно только из любви к собственной планете, под грузом долга и ответственности перед родиной. И привить такую любовь детишкам, навсегда отделенным от красот родной планеты стенами лабораторий, или, как минимум, тканью защитных костюмов, представлялось Старику задачей невыполнимой. Да прибавить к этому обязательно появившиеся бы в будущем недопонимания в общении с наставниками, неспособными даже на контакты с детьми без средств индивидуальной защиты, и, как следствие: многочисленные, никому не нужные трения и конфликты. И совсем уж в последнюю очередь: не говоря уже о значительном снижении издержек на содержание одного ребенка, а значит и возможности на те же средства вырастить гораздо большую популяцию космонавтов. Так что, по настоянию Старика, от столь жестких планов отказались, перейдя к более мягкому решению, по которому дети, конечно, существовали при повышенных температурах, но не свыше тех, при которых можно было обойтись только увеличенным содержанием кислорода в воде, без использования иных химических стимуляторов обмена веществ. Ну, а на прогулки и экскурсии в обычный мир, их постепенно (на некоторое время) переводили в естественные для нашего вида условия жизни, и облегченный – обучения, а после гуляний столь же плавно возвращали к рабочим параметрам содержания. Помимо того, что эти процедуры активно тренировали адаптивные центры детей, они же весьма положительно сказывалось на их эмоциональном состоянии, ведь молодежь этих импровизированных каникул ждала с нетерпением, и наслаждалась ими со всей детской непосредственностью (а после, и юношеской пылкостью).

Да и еще: возможности современной ракетной техники, даже при условии более прочного скелета новосозданных космонавтов, позволяли доставлять их только на низкую (и весьма нестабильную) орбиту в небольших, заполненных вязкой субстанцией индивидуальных капсулах. Недостатком этого метода были повышенные риски при запуске – из-за небольшой массы капсулы, она обладала весьма ограниченным набором функций жизнеобеспечения. Так что, если корабль-носитель не подхватывал ее на первом же витке, то после данный маневр терял всякий смысл. Трупу все равно где его похоронят: на орбите, в море, в земле; либо еще через пару-тройку оборотов вокруг планеты, бренные останки метеором сгорят в плотных слоях атмосферы. Но иначе космос было не покорить; может быть, в далеком будущем потомки и найдут иные пути к звездам, а пока – или так, или вообще никак.

Ну, а после преодоления столь фундаментального препятствия, да при задействованных на освоение космического пространства ресурсов, пилотируемый полет к соседней планете уже не казался чем-то фантастическим. И (не без участия Старика) максимально быстро стал претворяться в жизнь.

Преобразование мирового океана другой планеты, приспособление его для существования нашего вида… Старик даже немного пожалел, что он и его соплеменники не являются существами сухопутными. Тогда все прошло бы куда легче. Преобразование атмосферы – цепь автокаталитических реакций. Материковая поверхность – вообще практически двумерный объект. Иное дело мировой океан – не статичный, самоорганизующийся объект, способный за счет неизмеримых внутренних ресурсов скомпенсировать, либо связать и вывести из оборота, почти любой объем неблагоприятных веществ. Нет: безусловно, можно банально сконструировать некоторое количество разновидностей вирусов, либо иных одноклеточных, ударить по основам пищевых цепочек, и через несколько лет получить огромное – размером с планету – кладбище. А потом заняться освоением получившейся помойки. Этот вариант рассматривался, конечно. Но гораздо предпочтительнее было бы, хотя бы ограниченно, вписаться в имеющуюся экосистему. И к этому имелись неплохие предпосылки, ведь средний солевой состав океанов у обеих планет-сестер был весьма схож, а местами вообще совпадал до десятых долей процента. И пока имелась надежда на относительно безболезненное врастание в действующую экосистему планеты-соседки, вариант тотального уничтожения ее биосферы рассматривался исключительно умозрительно, так сказать – в порядке научного бреда. Изучением возможности сосуществования двух экосистем, помимо общего сбора информации, и должна была посвятить себя экспедиция. Именно поэтому ее базу предполагалось расположить либо возле какого-нибудь небольшого внутреннего моря, либо предпочтительнее – глубокого узкого залива сообщающегося с мировым океаном. Опять же, если бы целью экспедиции было бы только организация пробной колонии, то предпочтительным бы оказалось почти пустынное (соответственно – более безопасное) полушарие, пострадавшее во время образования Сверхновой. Но поскольку основной целью экспедиции оставалось все же сбор генетической информации, то пришлось подбирать подходящее место в полушарии, не затронутом катаклизмом, и имеющим соответственно гораздо большее видовое разнообразие. Так, что пришлось поступиться безопасностью во имя результата.

Основной корабль экспедиции сопровождали еще два идентичных друг другу транспорта, несших на себе во внешних независимых контейнерах запасы топлива, пищи, запчастей и расходных материалов. Так же каждый из транспортов способен был выполнить роль буксира, в случае отказа двигателей головного корабля.

Корабль не столько пилотировали, сколько приглядывали за его целостностью и работоспособностью пятеро: медик, пилот-навигатор, энергетик, двигателист, кибернетик-связист. При чем каждый из этой пятерки, в своей области ответственности, разумеется, был специалистом экстра класса – еще из первой волны космонавтов. К тому же, они взяли на себя обязательства, за время полета хотя бы общих чертах изучить несколько дисциплин из круга задач другого члена экипажа – так решался вопрос с излишком свободного времени, поскольку полет должен был длиться почти год в автоматическом режиме, и заняться путешественникам (при отсутствии чрезвычайных ситуаций, конечно) большую часть времени было бы абсолютно нечем. Еще один немаловажный фактор: эта пятерка была воспитателями и преподавателями для остальной полусотни членов экспедиции (которым, кстати, весь полет предстояло провести в анабиозе). И это обстоятельство позволяло не только снять возможные вопросы о легитимности командования, или избежать мелких трений внутри коллектива, но и давало возможность, с высокой долей вероятности, спрогнозировать поведение в кризисной ситуации как всей команды целиком, так и каждого ее члена в частности. После прибытия на орбиту планеты-цели, и выхода из анабиозных капсул, основному экипажу надлежало заняться монтажом небольшой многофункциональной орбитальной станции – ретрансляционного центра и перевалочной базы для грузов. Тем временем мобильные автоматы должны были разведать обстановку на планете. Конечно, корабль летел не в пустоту – общее картографирование ее поверхности было проведено довольно давно, а районы, визуально наиболее удобные для организации научной станции, были исследованы еще и автоматами. Но уточнить текущую обстановку в районах предполагаемого базирования и окончательно определиться с местом размещения колонии, было возможно только по прибытии экспедиции на орбиту планеты, поскольку, из двоякой цели экспедиции проистекало и некое противоречие между ее безопасностью и эффективностью. Необходимо было подобрать: первое – наиболее безопасную площадку для закладки основ колонии; второе – она должна была находиться в районах с достаточно развитой экосистемой, что бы, при имеющихся весьма скудных транспортных возможностях, все же можно было бы вести эффективную научную работу. И такое место нашлось: узкий, но глубоко врезавшийся в материковую твердь древний разлом недалеко от экватора планеты, к сегодняшнему времени превратившийся в симпатичный заливчик, весьма плотно и разнообразно заселенный. А каменистые дно и берега этого милого местечка с легкостью позволяли построить отсекающую его от мирового океана дамбу. Да и водосток в сею обитель ограничивался парой ручьев и одной небольшой речушкой. Так, что, первоначально колонию предполагалось разместить на одном из его берегов, и уж со временем, после тщательных изысканий, переместить ее в сам залив.

Спуск на поверхность планеты, при столь мощной атмосфере, можно было организовать достаточно гладко – в одноразовых капсулах, снабженных парашютами, погруппно: в каждой капсуле по пять космонавтов. Стартовый экипаж корабля и одна из пятерок, должны был еще некоторое время оставаться на орбите – координировать на начальном этапе совместную работу экспедиции и институтов материнской планеты (ну и, конечно же, устранять недоделки образовавшиеся при монтаже станции, и исправлять недочеты возникшие при ее проектировании – как без этого). А вот возвращения экспедиции на родину не предусматривалось, увы – подъем из настолько сильного гравитационного колодца на орбиту, гарантированно вел за собой смерть космонавтов. Так что, это был полет в один конец, и каждый его участник был добровольцем, четко осознающим сей непреложный факт. Единственной надеждой на жизнь для этих смельчаков оставалась возможность создать стабильную научно-исследовательскую колонию. И Старик, в награду за самопожертвование, собирался со всей горячностью отстаивать их интересы хоть перед всем Орденом сразу. Именно опеке этой станции, а так же исследованию собранных ее сотрудниками образцов Старик собирался посвятить остаток своей жизни. Ну а пока…

Увы – Старик, потому и звали Стариком, что четыре пятых его жизни были уже позади, и недалек был тот день, когда… Смерти старик не боялся, он боялся не успеть сделать все, что должно, а когда сумел разрешить (с той, или иной долей успеха) поставленные перед собой задачи, которые являлись всего лишь вехами на пути к необъятным генетическим сокровищам чужой планеты – жизнь почти закончилась. И отнимать у себя еще два года жизни – пока подготовленная им экспедиция достигнет цели путешествия, пока развернет базу и организует нормальную научную работу – заниматься два-два с половиной года опостылевшей рутиной, в надежде, что жизнь оборвется не раньше, чем удастся вкусить от Нового и Неведомого, было выше его сил. Тогда то к Старику и пришло решение, сразу после старта экспедиции лечь в анабиоз, и так сэкономить кусочек своей жизни для более важных и нужных времен. Возможно, это решение и было тем, на первый взгляд, вроде бы незначительным просчетом, способным обрушить со временем самое обдуманное начинание. Возможно, как верховный куратор, он бы принял иное решение по размещению экспедиции, а может быть – и нет. Ведь явной угрозы не было, да и агрессия со стороны этих огромных, но весьма медлительных, питавшихся исключительно растительной пищей существ, считалась невозможной – перед окончательным утверждением решения развернуть базу именно в этом месте, их не раз провоцировали на агрессивную ответную реакцию, и таковой не добились…

Уже полным ходом шла научная работа – сбор и анализ образцов, исследование анатомии от одноклеточных и простейших, до высших форм жизни. Уже был смонтирован стартовый стол, и запущена к родной планете первая почтовая ракета с образцами. Уже, обслужив первый возвращающийся домой транспорт, и вообще: закончив орбитальные работы – спустилась на поверхность планеты последняя группа космонавтов. А потом… Цепочка случайных стечений обстоятельств – нечаянный пожар, начавшийся недалеко от места расположения станции – как раз за пастбищами, где кормились гиганты… Ветер, дувший с материка и раздувавший пожар… Приступ слепой паники среди этих огромных травоядных и то, что убегать они бросились в сторону, занятую зданиями колонии. И гигантский ущерб, нанесенный этими ослепленными страхом гигантами, ростом превышающие любое строение станции, который они нанесли ее временным легким конструкциям. Сколько ценных приборов и, вообще – критично необходимых, да к тому же невосполнимых в условиях колонии запасов, они растоптали, протаранили, изувечили… Разгром, учиненный животными, довершил пожар, спустя некоторое время, добравшийся таки до руин экспедиции.

Больно, как больно… Увы, экспедиция потерпела крах. И это было непреложным фактом. У нас на родине, спонтанно возникший масштабный пожар был не возможен в принципе – на экваторе, благодаря высокой влажности воздуха, ну а ближе к полюсам гореть просто было нечему. Впрочем, мы знали о возможности больших пожаров – на поверхности нашей более засушливой соседки мы наблюдали их неоднократно. Да и сами несколько раз их ненароком устраивали – исследовательские модули маневровыми двигателями поджигали растительность, и пожары самопроизвольно разрастались до непредставимых ранее для нас масштабов. Так что вся техника, и тем более жилые модули, были снабжены средствами для борьбы с огнем, но… после разгрома, учиненного гигантами, система пожаротушения не сработала, и пламя поглотило то, что не затоптали животные.