Чтение онлайн

Исайя по праву должен быть признан одним из крупнейших писателей Израиля. Его монологи дышат огромной эпической силой.

Когда мы обращаемся к Книге пророка Исайи в ее современном виде, то должны помнить, что это сборник речей, составленный его учениками. Не все в этом сборнике принадлежит самому пророку, часть написана его последователями. Для того чтобы выделить подлинные проповеди Исайи и расположить их в хронологическом порядке, потребовалась работа нескольких поколений богословов. Для составителей древней антологии важно было прежде всего сохранить учение пророка и его школы. Между тем литературный анализ книги помог восстановить последовательность речей в связи с этапами духовного развития и биографией Исайи.

Исайя родился в Иерусалиме около 765 г. до Р.Х. и, по преданию, принадлежал к царскому роду. Даже если это легенда, во всяком случае, он, несомненно, был из аристократической семьи, и та роль, которую он играл в городе, указывает на его знатное происхождение.

Молодость Исайи совпала с годами сравнительного благополучия страны. Однако не в этом видел он знак благоволения Божия. Разделяя общую веру в избранность Сиона, он не связывал ее с ханаанскими легендами и народными поверия–ми. Храм в его глазах был местом особого Богоявления, местом, где Господь открывается людям.

Однажды, когда Исайя молился в Храме, как бы зарница разорвала тьму, и открылось ему, что Сущий здесь, что Он воистину обитает среди Своего народа, идет рядом с человеком.

Что это было? Интуитивное чувство Всевышнего? «Божественная тайна разлита во всем» — кто в минуты просветления хотя бы раз, хотя бы в слабой степени не ощутил этого?

С Исайей же произошло другое. Пророк пережил Богоприсутствие не как трепетное касание незримого, но как реальную, явную почти до боли близость Иного, близость, вызывающую мистический ужас. Это было что–то очень мощное и вместе с тем очень личное, пронизывающее, как пристальный взгляд, подлинное обнаружение Бога рядом с собой. Он, Ягве, шествующий над Синаем и морем, превыше облаков, ветров и звезд, непостижимым образом пребывает в этом суровом святилище среди лампад и золоченых херувимов, обитает в этом Доме и на этой горе, в этом святом граде.

«Я видел, — говорит Исайя, — Господа, сидящего на престоле высоком и вознесенном, и края риз Его наполняли храм». (Ис 6:1).

«Горе мне, я погиб! — пронеслось тогда в сознании Исайи, — ибо я — человек с нечистыми устами и среди народа с нечистыми устами живу, а глаза мои видели Царя Ягве Воинств…» (Ис 6:5). С детских лет его учили, что созерцание Сущего подобно вхождению в огонь.

Но вот через облака курений к Исайе прилетел один из серафимов. В его руках угль от жертвенника, которым он коснулся уст пророка, и все существо Исайи пронизал очистительный огонь.

«Кого пошлю Я? Кто пойдет для Нас?» — прозвучал в глубине голос. Исайя не колебался: «Вот я, пошли меня!» (Ис 6:8).

И тогда он услышал страшные слова о народе слепом и глухом, народе с черствым сердцем, который отвернулся от Бога. Пророк должен возвещать слепцам волю Ягве, но все будет тщетно, ибо они не станут слушать. И все же Исайя обязан говорить. «Доколе, Господи?» — опечалился Исайя. Ответ звучал как приговор:

Хотя греховный человек и не в силах созерцать Бога, но Исайя, очищенный, уже с сыновним дерзновением говорит: «Вот я, пошли меня!» Пророк не тонет в Боге, но и не лежит перед ним распростертый ниц, он предстоит Ему и становится соучастником Его деяний.

Явление в Храме было откровением святости Божией. Бог свят — вот альфа и омега провозвестия Исайи, его символа веры.

В Упанишадах и у Платона мы тоже находим мысль о том, что Божество в своей сущности не может быть определено никаким земным понятием. У Исайи эта несоизмеримость Бога и мира выражена в слове «кадош», «святость». Но при этом Сущий не перестал быть для пророка Богом Живым. Он есть Личность, действующая в мире, хотя Лик Его и образ Его действий совершенно иные, нежели у людей. Человек может знать лишь Его волю, но самого Его познать он не в состоянии. И если возможен союз между Творцом и творением, то только потому, что Бог сам ищет его, начиная диалог с человеком. Учение о «святости» напоминало о том, что тайна Божия «всецело иная». Оно предостерегало людей от создания воображаемого Бога по своему образу и подобию.

Радость, рожденная посещением Божиим, омрачалась для Исайи сознанием несоответствия народа идеалу «святости». В применении к людям «кадош», «святость» означала «посвященность Богу». Народ Ягве должен был принадлежать Ему целиком и следовать Его путями. Но что же?

Если мы сравним проповедь Исайи с речами Амоса, то сразу бросится в глаза их существенное различие. Для Амоса День Ягве — это лишь тьма, разрушительный вихрь, Исайя же усматривает в нем и нечто другое. Обетования Божий не отменяются целиком: среди всеобщего разложения и надвигающейся беды должен сохраниться святой Остаток Израилев. Именно в нем и осуществится все то, что предсказано некогда народу Божию. Ядром возрождения народа Божия станут люди, верные «святости», люди, посвятившие себя небесному Царю.

В те годы все более явственно давало о себе знать религиозное направление, известное под названием «эбионим Ягве», «бедняки Господни». Именно в них мог видеть пророк тот святой Остаток, который будет спасен во время всех исторических потопов.

Пастушеский идеал с его простотой и свободой отвергал узурпацию власти и обогащение. Угнетатель, вероотступник и «пожиратель бедных» нередко был представлен в одном лице.

Однако бедность, порожденную праздностью, Библия недвусмысленно осуждала (Притч 28:19). Неимущий, исполненный злобы, зависти и алчности, не мог быть причислен к «беднякам Господним», которые не считали свою бедность проклятием, а по–своему даже гордились ею.

Поборники истинного благочестия группировались нередко вокруг Храма. Это были и «бедняки Господни», и люди, которые называли себя «анавим». Слово это буквально переводится тоже как «нищие», но по смыслу означает «кроткие» и «смиренные».

Смысл слов «кротость» и «смирение» сильно изменился от неправильного употребления и ложных ассоциаций; смирение легко отождествляется теперь с ханжеской елейностью, низкопоклонством, унизительной покорностью. Между тем смирение в библейской ветхозаветной и христианской традициях лучше всего может быть понято как духовная трезвость и доброта, противоположные опьянению гордыней.

«Кроткие», как и «бедняки Господни», были замечательным явлением в духовной жизни дохристианского мира. Ведь то было время могущества Ассирии, время изощренной жестокости и организованных массовых убийств. Если в XX в. тупое насилие и попрание человечности приобретает небывалый размах, то чувство нравственного возмущения, которое вызывают любые акты бесчеловечности, отличает нашу эпоху от прошлых веков.

Иное дело — эпоха пророков. Анналы тех времен с эпическим спокойствием повествуют о гнусных надругательствах над человеком. Но именно в то время и пробудились в мире силы добра. В эпоху Ветхого Завета к созидателям Царства Божия принадлежали анавим и эбио–ним, в которых Исайя усмотрел святой Остаток Израиля.