Чтение онлайн

Как пишет Гэри Маркер, примирить подданных с женщиной на троне, в частности с Екатериной I, удалось путем «сакрализации» правительницы, что выдвигало на передний план традиционные верования. В своей монографии он подробно исследует становление культа святой Екатерины Александрийской в Западной Европе, а затем и в России, где к середине XVII в. она стала покровительницей женщин царствующего дома Романовых. Особенно широкую популярность получил образ святой Екатерины как «невесты Христовой» благодаря трудам Дмитрия Ростовского, и в результате к моменту, когда пришло время окрестить Марту Скавронскую, выбор имени для нее был не случайным. Хотя, как отмечает автор, было нелегко представить любовницу Петра в образе знаменитой святой девственницы, сам материал сказания о великомученице Екатерине давал возможность идентифицировать ее житие с жизнью реальной женщины, учитывая такие ее качества, как мужество, храбрость, острый ум и холодный рассудок. Первые шаги в процессе обоснования прав Екатерины I на трон были предприняты Феофаном Прокоповичем еще при жизни Петра I в «Правде воли монаршей» и вскоре после его смерти в «Краткой повести о смерти Петра Великого». В этих текстах определялись два основных источника царской власти: по воле Бога и по воле монарха. Поскольку к этому времени Екатерина уже была коронована как супруга императора, а также обладала всеми качествами публичной фигуры, ассоциировавшейся со святой Екатериной Александрийской, ближайшему окружению Петра не составило труда организовать дело так, что ей был предложен скипетр, который «Бог и ее супруг» ей уже предоставили, пишет автор (97, с. 177).

Дальнейшие шаги по обоснованию того факта, что иностранка незнатного происхождения правит Россией как «помазанница Божья», предприняло духовенство, которое в проповедях активно подчеркивало связь между святой Екатериной и императрицей, воплотившей на земле Божественный промысел и волю ее супруга. Эти моменты были закреплены затем и в светских публичных празднествах, неизменно включавших в себя церковные службы. Императрица играла в них центральную роль в качестве соратницы и преемницы Петра Великого. День ее ангела стал одним из важнейших государственных праздников. Таким образом была создана символическая модель, которая использовалась при обосновании права на трон последующих российских императриц – Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны. Елизавета, кроме того, возродила день св. Екатерины, отмененный ее предшественницей, и всячески возвышала память матери, подчеркивая свое наследование «по крови» не только по мужской линии – от Петра, но и по женской (97, с. 185).

Как заключает автор, исследованный им сюжет выдвигает на передний план иную составляющую политической культуры и стратегий петровского времени, которой обычно пренебрегали историки. Наряду с дискурсом обновления, разрыва с традициями и воинствующей секулярностью в риторике эпохи присутствовали идеи глубокой преемственности и сильный религиозный компонент, что ярко проявилось в процессе легитимации первой русской императрицы и ее преемниц (97, с. 227).

Следует заметить, что русским монархиням XVIII в. посвящено немало работ. С точки зрения гендерного анализа представляет интерес статья Джона Александера об образах императриц-амазонок в русской культуре (16). Наиболее подробно освещена в западной историографии жизнь и деятельность Екатерины Великой, в особенности ее писательские труды и покровительство, которое она оказывала женщинам (40; 104). А самой популярной фигурой женской истории XVIII в. является Е.Р. Дашкова, что обусловлено не только ее исторической ролью и количеством имеющихся источников, но и той активной работой, которую ведет А. Воронцов-Дашков, недавно выпустивший ее биографию на английском языке (143).

В целом современная западная историография дает весьма откорректированную картину придворной жизни XVIII в., которая раньше часто изображалась в карикатурном виде, в атмосфере фривольности и скандала. Не отрицая присущего «галантному веку» фаворитизма, гендерные историки стараются показать «механизмы персонифицированной политики», в которой личное, частное поднято на уровень государственного. И здесь просматриваются аналогии с московским периодом, когда между публичной и частной сферами не было китайской стены, когда политика в буквальном смысле являлась продолжением семейных обязанностей и фигура царицы представляла собой органическую часть политической системы.

Западные исследователи, занимавшиеся в 1970-1980-е годы изучением социальной истории российских женщин, убедительно показали важнейшую роль крестьянок и работниц в развитии экономики страны. В 90-е годы, когда эгалитарные установки социальной истории, писавшейся «снизу», перестали занимать господствующее положение в науке, русисты обратили внимание и на представительниц привилегированных слоев. Глубокое изучение истории имущественных отношений в России показало, что экономическая роль женщины, которая ранее считалась важной только для крестьянок (их изначально рассматривали в качестве трудовой единицы семьи), была существенна и для благородного сословия, сохраняя свое значение на протяжении всего императорского периода.

Наиболее полное исследование имущественного статуса русских дворянок в 1700–1860 гг. было проведено Мишель Маррезе (3; 98). Вслед за другими авторами она указала на парадоксальную ситуацию, сложившуюся в русском гражданском праве: социальный статус замужней женщины, во всем подчиненной мужу, не совпадал с ее имущественным статусом, поскольку в 1753 г. в соответствии с указом Сената дворянки в России получили право свободно распоряжаться своим недвижимым имуществом. Самое удивительное, пишет М. Маррезе, что кроме князя М.М. Щербатова, который в своем сочинении «О повреждении нравов в России» заклеймил этот сенатский указ как потворствующий женскому непокорству, никто из современников не откликнулся на столь эпохальное событие. А между тем контраст с Западной Европой, особенно после принятия Кодекса Наполеона, был разительным – ведь там замужние женщины вплоть до второй половины XIX в. не могли распоряжаться своей собственностью. Под влиянием дискуссий 1860-х годов о женском вопросе эту проблему глубоко исследовали русские историки и правоведы, которые высоко оценивали правовое положение женщины в России, отмечая странное противоречие между архаичными политическими и экономическими институтами и сравнительной эмансипированностью русских дворянок (3, с. 68–69). При этом консерваторы видели в имущественных правах женщин свидетельство исконного превосходства России над Западом, а западники – символ имеющегося в стране потенциала для прогрессивных изменений (3, с. 318).

М. Маррезе, отметив давнюю традицию обособления собственности мужа и жены, показала, что на протяжении всего XVIII в. происходило постепенное вызревание индивидуализации имущественных прав, начатое петровским указом 1714 г., который наряду с отменой раздельного наследования устранил различие между родовым и приобретенным имуществом (3, с. 18). В 1715 г. Петр I закрепил за дворянками право составлять купчие и закладные от своего собственного имени, а в 1731 г. дворянские дочери и вдовы получили полное право собственности на свою, хоть и небольшую, долю наследства. Все это проложило дорогу сенатскому указу 1753 г., который дал право женщинам отчуждать свои земли без согласия мужей. Указ этот, пишет автор, возник не по прихоти государыни Елизаветы Петровны, а был порожден новыми взглядами на отношение женщин к собственности, которые постепенно складывались в дворянстве в первой половине XVIII в. и закреплялись судебной практикой. Так началось расхождение между путями развития женских имущественных прав в России и на Западе (3, с. 75, 82–83).

Эти выводы были сделаны на основе анализа большого массива судебных и нотариальных документов (записей «крепостных книг», росписей приданого, завещаний, соглашений о раздельном проживании и др.). Другим важнейшим результатом проведенного исследования стало выявление данных о доле женской земельной собственности в экономике России и о деловой активности женщин. Выяснилось, что уровень женского землевладения неуклонно повышался, составив к концу XVIII в. примерно треть всех имений. К середине XIX в. женщины составляли настолько заметную часть собственников поместий и городской недвижимости, что это бросилось в глаза барону Гакстгаузену. По подсчетам М. Маррезе, в разных губерниях их было от 33 до 40%. Высока была и активность женщин на рынке недвижимости. Все это демонстрирует важную роль женщины в семейной экономике и хозяйственной жизни страны в целом. А если учесть, что жена часто управляла имением мужа (традиция эта сложилась еще во времена обязательной дворянской службы, когда мужья годами находились в отъезде), то картина получается соответствующая. Даже после Манифеста о вольности дворянства 1762 г. далеко не все мужчины вернулись в свои поместья, предпочитая оставить управление имениями в руках своих жен.

В книге представлен живой материал переписки и мемуаров, рисующий яркую картину участия дворянок в ведении хозяйства. Образы юных жен, приводящих в порядок дела мужа и тем спасающих семью от разорения, появляются во многих семейных хрониках (3, с. 248). Русская классическая литература также дала много образов помещиц, начиная со знаменитой госпожи Головлевой. В романе «Отцы и дети» мать Базарова Арина Власьевна, «настоящая русская дворяночка», неутомимо хлопотавшая по хозяйству, заботу о своем имении переложила на мужа, у которого не было никакой собственности. Управляют своим имением эмансипе Кукшина и богатая молодая вдова Одинцова, что, как отмечает автор, не вызывает осуждения (3, с. 233–234). Дело в том, что в дореформенной России, и материал книги это подтверждает, фактически отсутствовали гендерные различия в отношениях собственности. Конечно, имущественные права женщин были несколько более ограничены, но ни в судебных тяжбах, ни в сфере приобретения собственности, ни в хозяйственных вопросах автор не сумела обнаружить какой-либо сегрегации по гендерному признаку.

На Западе, пишет М. Маррезе, правовая культура создала систему имущественных отношений с ярко выраженными гендерными различиями, поскольку мужчины были связаны с недвижимой собственностью, а женщины – с движимым имуществом. Завещания западноевропейских женщин демонстрируют формирование особой «женской» системы ценностей. Но в завещаниях русских дворянок мы не найдем с любовью составленных описаний домашней утвари, передаваемой от матери к дочери. Главное содержание женских завещаний в России – раздел земли и крестьян, чтобы обеспечить детей и близких родственников. Таким образом, в материальной сфере интересы мужчин и женщин были едины, чего нельзя сказать о Западной Европе и США (3, с. 225).

М. Маррезе отмечает, что, несмотря на наличие в семейной жизни русского дворянства отдельных мужской и женской сфер, управление поместьем являлось общим делом, требовавшим участия и мужа и жены. Женщина, как правило, заведовала домашним хозяйством, прислугой, скотным двором, а мужчина распоряжался крепостными крестьянами и полевыми работами. Однако часто женские обязанности оказывались гораздо шире.

Владение земельной собственностью давало женщине серьезные властные полномочия у себя в поместье, и, кроме того, в роли помещицы дворянки оказывались в центре социальной системы, которая включала в себя местные власти, соседних помещиков, крестьян, уездное и губернское общество (3, с. 256). Влияние их было, как правило, неформальным, основанным на личных связях и покровительстве, но не на много меньшим, чем авторитет мужчин, поскольку в России, в отличие от Западной Европы, владение землей не являлось источником политических прав (3, с. 259). На основании проведенного исследования автор делает вывод, что право и собственность играют центральную роль в формировании гендерной идентичности (3, с. 226).