Чтение онлайн

В плане конкретизации политических требований дворянства проект Уложения может быть дополнен проектом И. И. Шувалова. Брат П. И. Шувалова и фаворит Елизаветы предлагал ввести конституцию, обязательные для монарха «фундаментальные и непременные законы», за соблюдением которых должно было следить дворянство. Таким образом, дворянство претендовало не только на привилегии, но и на политическую власть. [510]

Мотивация главного требования дворянства, освобождения от службы, изложена в докладе Комиссии о вольности дворянства, созданной в 1763 году Екатериной II. Одним из аргументов была необходимость личного ведения помещиком своего хозяйства. Но главным доводом был пример Европы. Если будет подтверждено право дворян служить по своей воле, говорилось в докладе, то «тем уподобится российское дворянство всем просвещенным в Европе государствам». В докладе отмечалось также, что лифляндское дворянство – часть дворянства империи – уже обладает такими правами. [511]

Дворянство стремилось также к установлению права собственности на свои земли. Само понятие собственности было до XVIII века фактически неизвестно в России. «Все подданные царя открыто признают, что все они целиком и все их имущество принадлежат Богу и царю», – писал в конце XVII столетия Я. Рейтенфельс. [512] Само слово «собственность», введенное в употребление Екатериной II, представляет собой кальку с немецкого слова «Eigentum» – и очевидно, это юридическое понятие является продуктом вестернизации. [513]

Таким образом, в основной своей части дворянская программа следовала идее вестернизации; она была обусловлена новой волной диффузионного влияния Европы.

Возвращаясь к анализу социально-экономического развития в 1720 – 1740-е годы с точки зрения демографически-структурной теории, нужно отметить, что многие наблюдаемые в это время явления подпадают под определение ситуации перед брейкдауном. Действительно, мы наблюдаем малоземелье в Центральном регионе, прекращение роста населения, голод и нищету, тяжелое положение элиты, ее раскол и фрагментацию, ожесточенную борьбу элиты с государством за ресурсы.

Исходя из теории, можно сделать вывод, что следствием этой ситуации мог быть полномасштабный кризис, подобный тому, который произошел в правление Ивана Грозного – более того, что кризис уже начался в 1724–1726 годах. Однако дальнейшее развитие кризиса было предотвращено расширением экологической ниши – колонизацией Черноземья и поставкой хлеба этого региона в центральные губернии. Такое развитие событий стало возможным благодаря строительству оборонительных линий на Юге и общему усилению военной мощи России – то есть благодаря военной революции и мобилизации ресурсов на военные цели. Вторжение русской армии в Крым в 1735–1739 годах нанесло решающий удар крымским татарам и практически лишило их возможности производить набеги на южные области России. Таким образом, с одной стороны, перераспределение ресурсов в пользу государства приблизило Сжатие в центральных районах, с другой стороны, оно обеспечило колонизацию Черноземья и предотвратило перерастание Сжатия в экосоциальный кризис.

Классическая теория демографических циклов делит цикл на три периода: периоды восстановления, Сжатия и экосоциального кризиса. В российском случае влияние технологического фактора, военной революции, привело к тому, что вслед за периодом восстановления начался период расширения экологической ниши, период колонизации новых земель, период роста.

Колонизация Черноземья позволила наладить снабжение Центрального района привозным хлебом. Мы употребляем традиционное понятие «Центральный район» для обозначения семи центральных губерний: Московской, Владимирской, Ярославской, Костромской, Нижегородской, Тверской и Калужской. Этот район позже, с развитием промышленности, стали называть также «Центрально-промышленным», чтобы отличать его от «Центрально-Черноземного района», включающего Тульскую, Рязанскую, Курскую, Орловскую, Воронежскую, Тамбовскую и Пензенскую губернии. В XVIII веке, однако, перечисленные черноземные губернии еще не составляли центра Российского государства, а располагались вблизи южной границы – поэтому мы будем называть эти семь губерний просто «Черноземным районом» или кратко «Черноземьем».

Колонизация черноземных областей была важнейшим процессом, определявшим экономическую жизнь России XVIII века. В период с 1678 по 1719 год население четырех черноземных губерний увеличилось с 0,8 до 2,1 млн. человек – в основном за счет переселенцев и беглецов из Центрального региона. [514] Население изобильного Черноземья росло гораздо быстрее, чем население обделенного почвами и климатом, и к тому же перенаселенного Центра, и к концу столетия Черноземный регион обогнал Центральный по численности населения (рисунок 2.1).

рис. 2.1. Рост численности населения Центрального и Черноземного регионов (млн.). [515]

Южные помещики из числа высшей знати владели обширными пространствами незаселенных земель – и чтобы привлечь на них поселенцев, они предоставляли им льготы и укрывали беглых. И. Т. Посошков писал, что у знатных землевладельцев на Юге населены беглыми крестьянами «целые села великие». Князь А. Д. Меньшиков в своих трех огромных вотчинах требовал с крестьян лишь небольшой оброк: в переводе на хлеб около 2–3 пудов с души. [516] На юге Черноземья, в Воронежской и Курской губерниях такой уровень оброков сохранялся и в 1760-х годах. Крестьяне на Черноземье имели большие наделы, около 2,5 десятин пашни на душу. [517] «Великое число земель и легкая работа дают способ земледельцам великое число земли запахивать, – писал князь М. Щербатов, – так что во многих местах они четверть жатвы своей отдают приходящим из Московской губернии за то, что помогают хлеб их убирать». [518] О найме работников «немалой платой» говорят и ответы на Сенатскую анкету 1767 года из Тамбовской губернии. [519]

Около половины населения южных губерний составляли однодворцы, которые прежде несли пограничную службу в драгунских полках, затем в ландмилиции, а после ее расформирования (в 1780-х годах) превратились в государственных крестьян. Топографическое описание Курской губернии 1784 года говорит, что средний двор государственных крестьян имел 5 лошадей, 5 коров и чистый сбор в 300 пудов хлеба – в 3–4 раза больше, чем нужно для потребления. По ответам на анкету Вольного экономического общества 1765 года в Острожском уезде Воронежской губернии у средних крестьян было 5 – 15 коров, а у зажиточных – 15–50 коров (для сравнения: во Владимирской губернии на двор приходилась в среднем 1 лошадь и 1 корова). [520]

О жизни тех времен повествуют рассказы стариков, записанные священником из села Ольшаницы (Орловская губ.) в 1850 году: «Старики со слезами вспоминают золотой век, когда предки их жили без нужды и без горя. Денег было мало, и они были почти не нужны. Продавая за 3 алтына меру пшеницы за 300 или 400 верст, они клали алтыны в горшки. Из алтынов составлялись у них сотни рублей. Кто имел 100 рублей, считался богатеем беспримерным. „Не наживи, – говаривали, – 100 рублей, а имей 100 друзей“. Пчеловодство, множество хлеба и скота дозволяли варить для себя мед, пиво, водку и делали стариков роскошными без всякого ущерба для их состояния. „Поглядел бы, – говорили они, – на тогдашние праздники. То-то ли бы было! Бывало, выставят на стол меду кисейного, пресного, перегонного, пива, а вина-то – хоть залейся!“» [521]

Высокий уровень жизни на Черноземье объяснялся сравнительно высокой урожайностью и легкостью обработки почв: на обработку десятины ржи здесь требовалось почти вдвое меньше времени, чем в Центральном районе. [522] Попытаемся приблизительно оценить продуктивность десятины черноземных полей. Во второй половине XVIII века высев ржи составлял около 10 пудов на десятину, высев овса – около 12 пудов. Урожайность в середине столетия составляла сам-4,6 для ржи и сам-4,2 для овса, [523] и в среднем десятина давала примерно 25 пудов чистого сбора (а в нечерноземных областях – 15 пудов). Без привлечения наемной силы крестьянин мог обработать (и обрабатывал в XIX веке) 2,2–2,5 десятины черноземной пашни на душу населения. [524] Следовательно, на одного крестьянина (крестьянку), при условии полной отдачи сил приходилось 55–62 пуда! Крестьянину же было вполне достаточно 20 пудов, и ему было некуда девать такое количество зерна: ведь везти приходилось за 300–400 верст. Таким образом, становится понятной легенда о золотом веке, ходившая среди крестьян Черноземья – а также и то, что в действительности, как показал Л. В. Милов, крестьяне в те времена не обрабатывали полностью своих больших наделов: [525] это было просто ненужно. Становится понятным также и то, какую огромную выгоду могла принести помещикам организация товарного производства зерна на Черноземье – если в центральных областях максимальная рента составляла 7–9 пудов с души, то в черноземных областях она могла составлять 15, 20 и более пудов!

Легенда о золотом веке повествует о патриархальных временах, когда на Юге еще не было товарного производства хлеба и барщинных латифундий. В 20-е годы XVIII века общий объем хлебной торговли оценивался лишь в 2,5 млн. пудов [526] – это было до начала промышленной специализации Центра, когда промысловые села стали кормиться хлебом Черноземья. В 30-е годы поставки с Юга возросли; они осуществлялись гужевым транспортом из ближайших к Центру тульских и рязанских черноземных районов, а также водным путем: в 1737 году в Москву было доставлено 1 млн. пудов зерна из Орловской губернии. [527] По некоторым оценкам, в 1730-х годах общая масса товарного хлеба (с учетом винокурения) достигла 10 млн. пудов. [528] Как отмечают И. Д. Ковальченко и Л. В. Милов, в 1740 – 1750-х годах происходило формирование Московско-Черноземного регионального хлебного рынка, и стремительно рос товарный оборот хлеба.