Чтение онлайн

Все больше вопросов инициировали депутаты от союзных республик, особенно прибалтийских. Они последовательно и настойчиво боролись за национальный суверенитет. Они не мыслили его без признания и осуждения факта оккупации своих стран Советским Союзом в соответствии с секретными приложениями к советско-германскому договору о ненападении от 23 августа 1939 г. Это открывало легальный путь к восстановлению независимости и правопреемству с довоенными государствами. Существование приложений к договору долгое время отрицалось официальными советскими властями, в том числе даже во время съезда. Специально созданная депутатская комиссия добилась доступа к архивным материалам, в результате чего было принято постановление о политической и правовой оценке советско-германского договора.

СНД СССР уделил много внимания экономическим вопросам, в частности правительственным программам по выходу из кризиса, а также концепции нового союзного договора, рассмотренной в декабре 1990 г.

Первый Съезд народных депутатов избрал Председателем Верховного Совета СССР Михаила Сергеевича Горбачева, его заместителем стал Анатолий Иванович Лукьянов. В ходе выборов членов Верховного Совета большинство депутатов отвергло кандидатуры А. Сахарова, Б. Ельцина и других будущих лидеров МДГ. В этой связи в Москве начали распространяться призывы к политической забастовке. Депутат от Омска, юрист А. Казанник, избранный в члены Верховного Совета, снял свою кандидатуру в пользу Ельцина.

Второй и особенно последующие Съезды народных депутатов СССР были менее зрелищными. В глазах общественного мнения постепенно пропал эффект их новизны. Напротив, по мере нарастания кризисных явлений в экономике и в политической сфере, росло недовольство избирателей отсутствием видимых результатов деятельности съезда и долгими дебатами по, казалось бы, второстепенным вопросам. Общество, становясь всё более радикальным, оставляло съезд с его коммунистическим большинством позади.

Оставался позади настроений народа и правитель Горбачев, который во многом был в плену тех коммунистических идей, которым его учили в университете и на комсомольской работе и которые с ним разделяла его верный соратник – жена Раиса Максимовна, выпускница отделения научного коммунизма философского факультета МГУ, «комсомольскую свадьбу» с которой Михаил Горбачев сыграл в день октябрьского переворота – 7 ноября 1953 г. Горбачев, кстати, был первым (и, естественно, последним) коммунистическим правителем СССР, жена которого была не бесцветной домашней тенью, но другом и политическим alter ego.

Кроме того, Горбачев, как глава государства, ясно видел пределы возможного, за которыми неизбежно была потеря им власти и распад государственного организма. Он старался эти пределы, определяемые для него коммунистическим воспитанием, не переходить. Но общество хотело большего, и, коли оно наконец стало свободным и обрело деятельную силу, нашлись у него и предводители, которые, как и в 1917 г., готовы были обещать толпе всё, чтобы получить только одно – власть.

Весна 89: География и анатомия парламентских выборов / Под ред. В. А. Колосова, Н. В. Петрова, Л. В. Смирнягина. М.: Прогресс, 1990. 382 с.

Политическое движение за независимость в Прибалтике началось исподволь, как сопутствующий процесс горбачевских реформ. В Латвии борьбу начала маленькая группа в провинциальной Лиепае в июле 1986 г. Три скромных рабочих Л. Грантиньш, Р. Битениекс и М. Барис решили использовать то обстоятельство, что СССР в 1975 г. в Хельсинки подписал заключительные протоколы Совещания по безопасности и сотрудничеству, где содержались известные статьи о правах человека (см. 5.2.10). Свою группу они назвали «Хельсинки-86» и стали наблюдать за выполнением властями подписанных ими же соглашений.

В числе отмеченных группой «Хельсинки-86» нарушений были искусственное изменение этнического состава Латвии посредством экономически необоснованной иммиграции, дискриминация языка титульной нации, экономические проблемы. 6 июля 1986 г. они обратились к генсеку ЦК КПСС Горбачеву с просьбой «помочь реализовать пункт 69-й Конституции Латвийской ССР», который предусматривал право выхода республики из СССР. Летом следующего года группа призвала население Латвии отметить 14 июня как день Красного террора, собравшись у памятника Свободы в Риге и возлагая там цветы. Призыв распространяли зарубежные радиостанции, вещавшие на латышском языке. Членов численно уже возросшей группы в начале июня – кого арестовали, а кого – призвали в армию для «переподготовки». Властями были предприняты и другие превентивные меры. Площадь у памятника забаррикадировали автобусами, были выставлены наряды милиции и внутренних войск. Демонстрация все же состоялась, возник спонтанный митинг. В итоге – сотни арестованных. Еще большая манифестация прошла 23 августа в годовщину подписания договора Молотова – Риббентропа. Народ оказался готовым выйти на улицы с политическим требованиями. С каждым разом демонстрации становились все многолюдней.

В Эстонии недовольство стало нарастать в конце ноября 1986 г., когда писатели А. Валтон и Л. Мери подняли тему разработки фосфоритов на севере Эстонии. Проект был экологически небезупречным, к тому же для реализации его нужны были не менее 3,5 тысячи новых пар рабочих рук, что вместе с семьями рабочих означало не менее 10 тысяч новых иммигрантов (т. е. примерно одна сотая всего населения Эстонии). Власти Эстонии заверяли общественность, что проект заморожен и возврата к нему нет. Эстонское телевидение в феврале следующего, 1987 г. организовало интервью с московскими официальными лицами, ответственными за освоение месторождения фосфоритов. Они подтвердили: к 2000 г. месторождение должно дать на-гора всю проектную добычу.

Удельный вес эстонцев в республике за 40 лет (1945–1985) и так снизился на 30 %, и сознание этнической угрозы стало поводом для «фосфоритной войны». Эстонские общественные лидеры поставили вопросы: значит ли вообще что-либо Эстонская ССР для Советского Союза, когда дело касается волеизъявления республики? на каком юридическом основании Прибалтика в целом, и Эстония – в частности, стала частью СССР? То, что история «социалистической революции» 1940 г. в Прибалтике, как ее объясняли школьные и вузовские учебники, являлась ложью – ни для кого в Прибалтике не было секретом. Семейная история, передававшаяся от родителей к детям, свидетельствовала об ином. И это устное предание никогда не забывалось, практически ни в одной семье. Часть историков и иной интеллигенции знали и то, что за «революцией» стоял секретный торг Гитлера со Сталиным (см. 4.1.1). Однако подавляющая часть населения этого не знала, но хотела, чтобы им сказали правду.

Не случайно поэтому за экологическими и этническими возмущениями последовали акции по осуждению пакта Риббентропа – Молотова и сговора двух тоталитарных режимов за спиной балтийских народов. 23 августа 1987 г. прошла демонстрация в таллинском Хирвепарке, публично осужденная властями как сборище отщепенцев, проведенное по заказу западных спецслужб. Демонстрации в Таллине, однако, не привели к репрессиям со стороны властей.

26 сентября в провинциальной тартуской газете Edasi на третьей странице появилась статья с крупным заголовком, излагающая идею полного территориального хозяйственного расчета Эстонии. В 70–80-е гг. по поводу идеи «хозяйственного расчета», иными словами, экономически, а не идеологически мотивированного хозяйствования широко теоретизировали в газетах и вузовских аудиториях. Официальные разговоры велись о хозяйственном расчете на уровне предприятий или отраслей, а не территорий. Идея территориального хозяйственного расчета появилась в связи с опустевшими полками в магазинах. Начался нешуточный дефицит основных продуктов и предметов первой необходимости. В обществе тем временем складывалось представление, что промышленность Эстонии все производит в достаточном объеме, однако власти способствуют вывозу продукции за пределы республики. Это мнение было распространено повсеместно, и оно привело к территориальному потребительскому обособлению: введению региональных «визитных карточек», дающих право посещения магазинов только жителям городов, выдавших эти карточки. Введены они были в Риге, Таллине, как, впрочем, и в Москве и нескольких других городах. Идея в Эстонии мгновенно приобрела популярность, обросла новыми идеями – о конвертации рубля, конкуренции предприятий и др.

В 1987 г. вышло несколько литературных произведений, в том числе – воспоминаний о депортациях 1941 и 1949 гг. Последовали и сообщения в печати о количестве сосланных с точностью до человека – 20 702. Правда о методах советской власти, отсутствие сковывающего волю страха сообщали народному движению все большую силу и размах. Власти стали медленно отступать. 14 ноября Совмин СССР принял решение о приостановке проектирования фосфоритных рудников в Эстонии.

События в Литве развивались во многом по тому же сценарию, что в Латвии и Эстонии. Поддержка горбачевским реформам началась со сравнительно внеполитичных требований – остановить разведку нефти на шельфе Балтийского моря у берегов Литвы, прекратить бездумное использование химических удобрений, засоряющих водоемы. Инициатором экологического движения был Союз писателей Литвы. Материалы дискуссий публиковались в журнале союза «Литература ир менас» («Литература и искусство»). Дух свободного обсуждения ранее запретных тем быстро перекинулся на историко-политическую тематику, а именно – к вопросу о законности или незаконности советской власти в Литве. Дискуссия также быстро пришла к оценке договора Риббентропа – Молотова.

Небольшая группа литовских диссидентов – А. Терлецкас, В. Богусис, П. Цидзикас и Н. Садунайте сообщили о своем намерении собраться 23 августа 1987 г. у памятника А. Мицкевичу в Старом городе Вильнюса. Из-за боязни, что это может быть провокацией КГБ, желающей «засветить» всех инакомыслящих, на демонстрацию вышло не более 300–500 человек. Двое из демонстрантов имели уже тюремный стаж за сопротивление режиму. Литовская советская пресса осудила случившееся, вновь взвалив ответственность на западные спецслужбы. Призыв диссидентов действительно огласили западные средства информации – прежде всего радиостанции, вещавшие на литовском языке. В Москве, однако, выступления диссидентов официально были восприняты как «признак демократии». Местные органы госбезопасности пытались запугать диссидентов, однако вильнюсские власти не давали санкций на их репрессирование, боясь осложнений с Москвой.